Украинское реестровое казачество (организация) Джесси Рассел

..

Знаменательные события. Из дневника сельского священника Архимандрит Александр (Кременецкий)

Прямые полки для икон. Угловые полки для икон. Шкафы-стеллажи и тумбы для икон. Белые полки для икон. Полки для икон с лампадой. Киоты для икон стандартных размеров. Киоты для икон любых размеров. Красные пасхальные церковные свечи. Подарки на венчание и свадьбу. Травяные и фито чаи. Натуральное мыло из Ливана. Ароматная вода "Монастырский сад". Иконы Петра и Февронии. Рождественские вертепы и фигурки для вертепов.

Аналои церковные и келейные. Что нужно знать о нас. Как оформить бонусную карту? Как пользоваться бонусной картой? Как узнать стоимость доставки? Бесплатный самовывоз Москва, С. Из дневника сельского священника Архимандрит Александр Кременецкий. Лепта Книга 0 отзывов. Срок передачи в доставку:. Оптовое предложение для храмов и епархий:. Сколько позиций вы хотите добавить в заказ:.

AmountBuy Мгновенный заказ Оформление заказа. Подпишись на нашу рассылку:. Что обычный, современный нецерковный человек знает об Афоне? Пожалуй, не так уж много. В издательстве "Воскресение" недавно вышла новая книга протоиерея Андрея Ткачёва, озаглавленная "Наше время". Автор этой замечательной книги признавался: Искреннее, бесхитростное повествование сельского священника будущего наместника одного из крупнейших монастырей России - Митрофаньевского в Воронеже о чудесах, свидетелем которых был он сам и его прихожане, о таинственных и поразительных случаях помощи Божией людям в самых отчаянных обстоятельствах, о дивных свидетельствах Господней любви подарит утешение даже отчаявшимся душам, помогут обрести радость, свет и смысл жизни.

Книга предназначена для широкого круга читателей, как воцерковленных, так и начинающих свои путь к храму. Купить православную книгу "Знаменательные события. Автор этой замечательной книги признавался: По благословению митрополита Воронежского и Борисоглебского Сергия. Это бесценный дар для современников. Простой народ любил слушать отца Александра. Из дневника сельского священника, автор: Александр Кременецкий , архимандрит. Быстрая доставка по России и за рубеж.

Если закажете до Если после — то в ближайший рабочий день. Стоимость курьерской доставки — в среднем р.

Мы автоматически рассчитаем точную сумму доставки, когда вы наберете товаров в корзину. У нас выгодно делать как большие так и маленькие заказы. Вы экономите в любом случае. Почти в каждом крупном городе есть самовывоз и курьер.

Шабров, Александр Владимирович Джесси Рассел

Репин Экзаменационные билеты для приема теоретических экзаменов на право управления транспортными средствами категорий "А" и "В" с комментариями средняя цена Грегори Дэвид Робертс Шантарам комплект из 2 книг средняя цена Учёба началась, настала горячая пора. Вашим детям что-то даётся тяжело? Не хватает концентрации или каких-то навыков, чтобы успешно учиться? Или вы сами ещё дети, чувствуете, что что-то идёт не так, но боитесь признаться родителям или учителям?

Не отчаивайтесь, посмотрите на книги из нашей подборки. Прочтение одной или нескольких из них способно се Что читать в школе, кроме учебников Уже успели приуныть от того, что в ближайшие месяцы придётся штудировать исключительно скучные учебники и методические пособия? Как бы не так! Только в Основы философии Расширенный поиск. If you need help please write to supbooks books. Все книги Бизнес Детская литература Дом, семья, хобби, спорт Книги на иностранных языках Компьютеры и Интернет Культура, искусство, публицистика, музыка Наука, техника, медицина Религия, оккультизм, эзотерика, астрология Специальные издания Справочники, энциклопедии, словари Художественная литература Электронные книги Бизнес Детская литература Дом, семья, хобби, спорт Компьютеры и Интернет Культура, искусство, публицистика Наука, техника, медицина Религия, эзотерика, астрология, оккультизм Справочники, энциклопедии, словари Художественная литература Аудиокниги CD в аудио-формате CD в формате MP3 Аудиофайлы Книжный маркет Подарочные сертификаты Именной сертификат.

Аннотация к книге "Шабров, Александр Владимирович". Код для вставки в блог: Каталог книги Наука, техника, медицина Естественные науки Точные науки Математика. Гуманитарные науки Общественные науки Социология. Бизнес Предпринимательство Биографии и мемуары. Сообщить о появлении Сообщить о появлении книги в продаже Добавить на книжную полку Добавить на книжную полку книгу, которая у вас уже есть. Каталог книг и подарков. Каталог книги Наука, техника, медицина Естественные науки Точные науки Математика

Анализ рынка ценных бумаг Александр Логинов

Учебное пособие ", изданной в году и содержащей стр. Из описания книги можно сделать вывод, что Посвящено анализу механизма функционирования и развития рынка ценных бумаг как одного из сегментов финансового рынка с учетом его специфических форм в условиях рыночных реформ в Российской Федерации.

Даны основные понятия и термины фондового рынка, а также показаны принципы механизма работы с основными финансовыми инструментами в современной России. Для студентов, преподавателей и аспирантов высших учебных заведений экономического профиля, а также профессиональных участников рынка ценных бумаг.

Также проблем регулирования современных вопросов по теме "Статистический анализ рынка ценных бумаг" касается В. Боровкова в монографии " Рынок ценных бумаг ". Данная книга была выпущена в издательстве "Книга по Требованию" в году, содержит стр.

В настоящем издании дается понятийно-терминологический аппарат, характеризующий основные аспекты функционирования рынка ценных бумаг. Раскрыты сущность, содержание ценных бумаг, их классификация; изложены основные формы регулирования рынка ценных бумаг, рассмотрены операции на рынке ценных бумаг, в том числе различные биржевые операции.

В книге предложен ряд современных форм и методик проверки знаний по курсу "Рынок ценных бумаг". Тесты, приведенные в издании, помогут проверить усвоение теоретического материала.

Издание подготовлено в соответствии с новыми образовательными стандартами третьего поколения. Предназначено для студентов экономических вузов всех форм обучения, получающих степень бакалавра и специалиста по направлениям "Экономика", "Менеджмент", "Финансы". Ряд актуальных проблем был затронут в книге " Тесты. Правовое регулирование рынка ценных бумаг. Учебное пособие для вузов ".

Толкачев определил актуальность и новизну этой темы в своем исследовании, опубликованном в году в издательстве "Экзамен". В описании книги сказано следующее. В настоящем пособии предложен ряд современных нетрадиционных форм и методик проверки правовых и экономических знаний в области бизнеса на рынке ценных бумаг.

Пособие предназначено для студентов юридического и экономического факультетов вузов по учебным дисциплинам: Кроме того, при изучении темы "Статистический анализ рынка ценных бумаг" были использованы такие периодические источники, как: Правовое регулирование деятельности Расчетного центра Организованного рынка ценных бумаг.

Программное обеспечение для анализа рынка ценных бумаг. Новый порядок лицензирования на рынке ценных бумаг. Контроль цен по сделкам с ценными бумагами, не обращающимися на организованном рынке ценных бумаг.

Об изменениях в федеральном законе "О рынке ценных бумаг". Представленная работа посвящена теме "Статистический анализ рынка ценных бумаг". Проблема данного исследования носит актуальный характер в современных условиях. Об этом свидетельствует частое изучение поднятых вопросов. Тема "Статистический анализ рынка ценных бумаг" изучается на стыке сразу нескольких взаимосвязанных дисциплин.

Для современного состояния науки характерен переход к глобальному рассмотрению проблем тематики "Статистический анализ рынка ценных бумаг". Вопросам исследования посвящено множество работ. В основном материал, изложенный в учебной литературе, носит общий характер, а в многочисленных монографиях по данной тематике рассмотрены более узкие вопросы проблемы "Статистический анализ рынка ценных бумаг". Однако, требуется учет современных условий при исследовании проблематики обозначенной темы.

Высокая значимость и недостаточная практическая разработанность проблемы "Статистический анализ рынка ценных бумаг" определяют несомненную новизну данного исследования. Дальнейшее внимание к вопросу о проблеме "Статистический анализ рынка ценных бумаг" необходимо в целях более глубокого и обоснованного разрешения частных актуальных проблем тематики данного исследования. Хотите обменяться, взять почитать или подарить?

Как часто это бывает, прямо накануне прибытия бандерольки, я спросил номер отслеживания, а в день X Премия лондонского центра русского языка и культуры "Пушкинский дом" Pushkin House Вот и до меня дошла книжечка с Букмиксораздачи, книга, которой я безумная рада и почитать которую Для регистрации на BookMix. Главная Деловая литература Ценные бумаги. Фондовый рынок Анализ рынка ценных бумаг Купить в магазинах: Подробнее об акции [x].

Я читал эту книгу. Можно выделить следующие ключевые проблемы развития российского финансового рынка, которые требуют первоочередного решения:. Реализация принципа открытости информации через расширение объема публикаций о деятельности эмитентов ценных бумаг, введение признанной рейтинговой оценки компаний-эмитентов, развитие сети специализированных изданий характеризующих отдельные отрасли как объекты инвестиций , создание общепринятой системы показателей для оценки рынка ценных бумаг и т.

Основными перспективами развития современного рынка ценных бумаг на нынешнем этапе являются:. Тенденции к концентрации и централизации капиталов имеет два аспекта по отношению к рынку ценных бумаг. С одной стороны, на рынок вовлекаются все новые участники, для которых данная деятельность становится основной, а с другой идет процесс выделения крупных, ведущих профессионалов рынка на основе как увеличение их собственных капиталов концентрация капитала , так и путем их слияния в еще более крупные структуры рынка ценных бумаг централизация капитала.

В результате на фондовом рынке появляются торговые системы, которые обслуживают крупную долю всех операций на рынке. В тоже время рынок ценных бумаг притягивает все большие капиталы общества. Интернационализация рынка ценных бумаг означает, что национальных капитал переходит границы стран, формируется мировой рынок ценных бумаг, по отношению к которому национальные рынки становятся второстепенными.

Рынок ценных бумаг принимает глобальный характер. Торговля на таком глобальном рынке ведется непрерывно. Его основу составляют ценные бумаги транснациональных компаний. Надежность рынка ценных бумаг и степень доверия к нему со стороны массового инвестора напрямую связаны с повышением уровня организованности рынка и усиление государственного контроля над ним. Масштабы и значение рынка ценных бумаг таковы, что его разрушение прямо ведет к разрушению экономического прогресса.

Государство должно вернуть доверие к рынку ценных бумаг, что бы люди вкладывающие сбережения в ценные бумаги были уверены в том, что они их не потеряют в результате каких-либо действий государства и мошенничества. Поэтому все участники рынка заинтересованы в том, чтобы рынок был правильно организован и жестко контролировался в первую очередь главным участником рынка - государством.

Компьютеризация рынка ценных бумаг — результат широчайшего внедрения компьютеров во все области человеческой жизни в последние десятилетия.

Исповедь еврея Александр Мелихов

Сначала я цеплялся за такую соломинку, как половина русской крови в моих еврейских жилах, но теперь-то я понимаю, что еврей ага, расписалась рука, легко проскочило: Не такого, как все. Для наивного взгляда разные еврейские свойства вообще исключают друг друга — я и сам в дальнейшем намереваюсь сыпать противоположными казалось бы, этикетками: Поэтому и храбрость, и трусость, и щедрость, и скаредность у него не простые, а еврейские.

И все же со временем я обнаружил, что путь русской культуры и был путем самого оголтелого еврейства впрочем, любой другой путь, который избирает для себя еврей, немедленно становится еврейским путем: Да, да, путь вдохновенного овладения а кто же станет вдохновенно овладевать собственной женой?

А это особенно невозможно там, где заурядность возведена в высшее достоинство: Самые непреклонные демократы и самые елейные монархисты лебезят перед этой глыбой: Мой дед, библейский серебряный старец в ватнике и тряпочной ушанке со свесившимся ухом примиренно безнадежно?

Что бы ни случилось, начнут с нас. У моего отца Яков Абрамовича, когда речь заходила об антисемитизме от чудовищных зверств до канцелярских либо коммунальных пакостей , делалось еще более горькое еврейское выражение лица, но заставить его хоть как-нибудь высказаться на этот счет было невозможно — только при помощи раскаленных клещей и испанского сапога удавалось вырвать из него что-нибудь вроде: Именно воспоминаниям об этой еврейской забитости я и обязан самыми нелепыми своими выходками.

Вот вам еще одно свидетельство моей тогдашней благонадежности: Ну, в точности, как к родственникам: Когда подходил срок колоть моего друга, будничный, тусклый, уныло длинный нож, которым бабушка скоблила кухонный стол, внезапно озарялся беспощадной отточенностью. Я принимался скитаться дальше, изнемогая от тоски и что-то клятвенно бормоча, а когда возвращался, уже весело-истошно выла паяльная лампа, женщины отскабливали черные паленые бочечные бочища, сияли тазы с многоцветной требухой, не кровь, а розовая вода стекала с… нет, это был уже не друг, а мясо — я к нему и относился, как к мясу.

Вот и вся мудрость жизни: И это будет сущая правда, если не вспоминать про тех, кто умер. Дед Ковальчук я невольно примеряю смерть и к его розовой лысине, подернутой белым волосом , похваляясь, обходит публику со свежеиссеченным куском сала, поминутно прикладывая к нему ладонь — раз и два: А в магазине сколько пальцев?

Мой папа Яков Абрамович — он любит всех, а потому и любим всеми — без устали демонстрирует свое искусство водоноса: Еще один секрет жизни: Он, в отличие от меня, труса-белоруса всюду семена национальной розни! Но когда дед Ковальчук начинает строгать его — подмерзший, завивающийся мрамор, да надраивать чесноком горбушку… А что за хлеб был при товарище Сталине! Пузырчатый, как сыр, и каждый пузырек внутри аккуратно оплавлен, чистенький, будто изнанка целлулоидного шарика.

Шапка на буханке поднимается, как шляпка на боровике — несколько набекрень, как пена на хорошем пиве, как летнее облако, а по его клубящимся краям — вулканическая лунная местность: Но и обычный, столовского вида ломтик был потрясающе вкусен и упруг — только я этого не знал. Я молниеносно обкусывал его так, чтобы получился пистолет, и целился в Гришку: Нельзя было оставить его хоть с ноготь: Я заполнял отведенную мне форму не хуже этого самого исконного высококачественного хлеба.

Да и папа Яков Абрамович тоже лопал сало — только подавай. На этом пиршестве лишь одно блюдо выглядело подозрительным по части пятого пункта — сальтисон — набитый всякой неимоверно вкусной всячиной желудок. Если его поджарить, чтоб он пустил прозрачную жирную слезу… но лучше остановиться, ибо от одного лишь воспоминания можно упасть без чувств. С тех пор я не только не едал и не видал, но даже и не слыхал о сальтисоне — он остался в опечатанном Эдеме, в котором не было ни высоких, ни низких, ни красивых, ни уродливых — все были просто людьми, да и вся жизнь была просто жизнью, единственно возможной, потому что никакой другой и быть не может.

В Эдеме не было ни счастья, ни несчастья, ни довольства, ни недовольства, потому что не существовало раздумий по этому поводу. Ощущение миновавшего счастья возникло только задним числом — когда я узнал, что жизнь может быть разной.

Учился я у людей, но ближе всех — на первых проблесках зрения — мне были жуки. Неспешные, огнетушительного цвета, терпеливо расписанные черными вычурными камуфляжными фиордами, они подходили мне близостью к горяченькой земле и задумчивым темпом жизни. Пока люди во мне не смонтировали душу — стремления занять достойное место среди них — я тоже был задумывающимся рохлей, больше всего любившим подолгу следить за какой-нибудь малюсенькой дребеденью — непременно за дребеденью, серьезные вещи меня не привлекали.

Склонен я был и внезапно истечь слезами от сколько-нибудь нелюбезного слова. Медленная Лета поглотила жуков почему-то лишь в два приема: И жуки эти сегодня уже заграничные, и я тщетно зову божьими коровками общепринятых черепашек…. Поднявшись чуть выше, я заинтересовался пауками, сонно стынущими, либо проворно снующими по паутине собственного производства, не обращая внимания на высохшие мушиные мумии.

Я, содрогаясь, щекотал паутину травинкой — отвратительный хозяин торопился по снастям с проворством уродца-марсового, но, однажды убедившись в обмане, он на целый день, а то и больше, переставал обращать внимание, распознав во мне нахального чужака из другой игры.

Полноценные личности играют только в свою игру — это евреи вынуждены примазываться к чужой. Самое имя их выражало шутливую симпатию к ним, которую я, увы, не разделял и не разделяю. Теперь-то я, конечно, понимаю, что всякий народ велик лишь до тех пор, пока довлеет себе, пока врет, что пожелается, и сам себе верит, с презрением отметая жалкую мельтешню научных проверок, доступных любому чужаку еврею. Именно за выливанием тарангуля впервые обнаружилась моя склонность к подвигам, проявлявшаяся исключительно в коллективе: Я и посейчас больше трепещу перед отвратительным, чем перед опасным: Чужаками евреями я их считал лишь в одном: А в остальном — я и сейчас поглядываю на животный мир не без умиления — как же, воплощенное торжество жизни: Вот вам образец еврейского индивидуализма, уничтожающего ощущение бессмертия, свойственное роевому народному сознанию, взирающему выше индивидуальностей.

Каждый год, весной настолько ранней, что по нашим северо-казахстанским меркам это была еще зима, в кухне появлялся крошечный теленок. В сарае он мог замерзнуть, но я этого не знал и не интересовался. Ему веревкой отгораживали угол, он разъезжался на каких-то хрящах, которые нужно было обрезать телят тоже обрезают. Очень скоро он начинал бойко постукивать копытцами, до невероятности простодушно оглядывая выпавший ему эдемчик.

Иногда он застывал и начинал струиться на пол из слипшейся волосяной висюльки на шелковом животике. В новоявленном горшке я, к восторгу своему, узнаю свой собственный, канувший в мою персональную Лету, еще совсем коротенькую, но уже поглотившую довольно много лиц и предметов.

Однажды, когда горшок зимой доставили с улицы, я обнаружил на его дне острый ледяной сталагмитик, истаявший под первыми же каплями без всякого протеста, как делается все в мудрой и гармоничной природе. В своем же загробном существовании горшок совсем одичал — изоржавел, погнулся… Нет, Эдему не нужны выходцы из иных миров: Они подрастали, мы с ними сживались, потом они куда-то исчезали, потом на полу возникала новая шкура, коричневенькая с белыми пятнами, твердая, как фанера: Это и есть гармоничное исконное кругообращение патриархального космоса.

Ведь гармония возможна лишь в той степени, в какой она признается нашей душой, а моей душе фанерная шкура ни о чем не напоминала — только иногда ночью, наслушавшись рассказов о бродячих мертвецах, я начинал с тревогой вглядываться в светящиеся белые пятна.

Пугали рассказы только о своих покойниках, так что для истинно национального сознания выдумать легенду об убитом чужаке, укоризненно являющемся после смерти, по-видимому, так же нелепо, как для меня была бы нелепа легенда о теленке-призраке. Это к вопросу о том, способны ли испытывать раскаяние участники всевозможных погромов, набегов и раскулачиваний. Отщепенцы евреи лгут, что при Сталине народ страдал — лично я жил преотлично да и Лев Толстой указывал, что всенародный стон выдумал Некрасов.

Право на жилище, например, я осуществлял с такой полнотой, что даже не догадывался, что такое теснота: Папа Яков Абрамович после воркутинских лагерей никак не мог поделиться таким сокровищем с нечистым животным, не выхватив и себе пару серых яблочек в лопнувших мундирах. В пятнадцатиметровой комнате всем тоже хватало места: Попробуйте мне сказать, что это убогость — спать на раскладушке или на полу: Папа объяснил, что изголовье у раскладушки следует поднимать ровно на два зубца: Правда, иногда на меня находил какой-то стих, и я просил обставить раскладушку стульями, чтобы почувствовать себя отчасти в пещере.

Иногда, с той же целью, забирался под стол и завешивался скатертью — но это у всех детей временами возникает мечта о каком-то убежище, непременно маленьком, тайном и укрытом со всех сторон очень долго, уже взрослым, я старался спать лицом поближе к стене. В этом утраченном Эдеме а Эдемы бывают только утраченные: Когда она выдыхала на меня сеном и молоком, тепло еще долго пробиралось под рубашкой, успев щекотнуть аж в самых штанах, и мне не приходило в голову, что исчезнувший теленок был для нее таким же сыночком, как я для моей мамы: Но только так и можно создать Рай На Земле — для этого необходимо держать чужаков на положении скотины, чтобы они не сумели напомнить о жертвах или о каком-то еще мире за райскими стенами.

Увы, чтобы обеспечить рай для десятерых, одного приходится убивать, а троих изолировать. Что ж, далеко не всем эта плата кажется чрезмерной: А без них Эдем устроится с неизбежностью: Правда, там было людоедство.

Ну, что вы предпочитаете: В мире без чужаков не бывает несчастных. Равно как и счастливых. Разве что задним числом. Наша корова — это была просто корова, как просто люди — это были русские люди. А чужие коровы были страшные. Когда стадо с могучим быком, мотая тяжкими выменами, между косыми, прямыми заборами, плетнями разбредалось по домам, я тоже летел домой со всех ног, хотя ни от одной чужой коровы никакой обиды не видел, и наблюдал уже из сенцев, из мира своих, где все понятно, а потому страшно лишь в той степени, в какой опасность заметна глазу.

Коровья лавина валила мимо — все одинаковые и страшные: Много лет меня преследовал сон: Возможно, это был след диковатой картины: Но это же нелепое движение во сне отчего-то являлось ужасным. И вдруг в этом черно-буром ледоходе — родное коровье лицо. Что шумеры и вавилоняне со своими коровами жили тыщу лет назад — это мне и в голову не приходило: Но во мне ничто не откликнулось, и обнаружил я евреев, затесавшихся среди египтян даже туда они пролезли!

Роднее-то роднее, но когда дедушка Ковальчук сплел мне красивый кнутик из разноцветных бечевок с вплетенным туда никелированным кольцом, я поспешил на улицу только взглядом чужака со временем обнаруживаешь, что твоя родная улица была переулком , чтобы испытать свое оружие, опять-таки, не на ком-нибудь, а на чужаке.

Зудящей рукой я стегал все подряд — заборы, столбики — пока не набрел на теленка, который тоже искал, на ком бы испробовать новенькие зудящие рожки. Он тоже бодал все подряд — заборы, столбики — приставлял набычившуюся головку и начинал перекатывать туда-сюда.

Мы сразу поняли, что созданы друг для друга. Я стегнул его кнутом, а он сшиб меня с ног и начал катать по земле жаждущим подлинного дела твердым лбом. На мой раздирающий рев выскочила бабушка, причем теленок прореагировал на ее возникновение с чисто человеческим коварством: Но победа-то все равно осталась за мной — из-за одной только принадлежности к высшей расе.

Теленок уже давным-давно участвует в великом кругообороте неорганических веществ — а я все еще брожу и разглагольствую.

И так у меня сжимается сердце, когда я вижу беззащитно распростершуюся в пыли коровью лепеху цвета хаки: В ту пору мысль моя не знала бездн неведомого, она не заглядывала глубже червяков за сараем, под пластами навоза крепко и упрямо спал особенно жирный, белый, тугой, как стручок, сегментированный тугими кольцами, свернувшийся человеческим ухом червяк и не поднималась выше голубей.

Для Эдемов это потолок: В нашем Эдеме очень многие головы запрокидывались к небу, а глаза, не замечающие ни солнца, ни облаков, устремлялись ввысь, чтобы только констатировать завистливо или презрительно: Я тоже запрокидывал голову и с видом знатока произносил магические слова, понятия не имея, что они означают. С большим опозданием я впервые увидел, как среди кружащих голубей один внезапно провалился вниз, перевернувшись через голову, и тут же поправился, вернулся в ряды.

Смертей я не помню, но ведь и название чего-то стоит — кровь у меня стыла в жилах вполне исправно. Когда оплетенные коротконосыми чарами носатые простаки начинали спускаться в чужой двор, их хозяин с дружиной бежал во вражеском направлении, стараясь с леденящими кровь проклятиями угадать, чья же закулисная рука держит главную нить интриги.

Не раз страшные ноги в сапогах с конским топотом пробегали над моей головой, ушедшей в земных жуков…. И никому не казалось странным биться за голубей, никому не приходили в голову низкие вопросы: Забота о презренной пользе могла закрасться только в сердце чужака, лишенного главной и единственной ценности: Для коренных же, истинных степногорцев все, что ценилось нашими, обладало безусловной ценностью.

У меня было не меньше друзей среди животных, чем у какого-нибудь патриотического литератора — еврейских приятелей, которых он выкладывает в доказательство того, что он вовсе не антисемит. Как будто в звании антисемита есть что-то постыдное: Благодаря антисемитам духовный организм народа отторгает чуждые вкусы, а главное — способность видеть себя глазами постороннего. Самодовлеющий цельный народ создается единственным стремлением — стремлением к единству. Фагоцитам не важны ни знания, ни богатство — важно только единство всех со всеми: Фагоциты народа — это и есть антисемиты.

Так что простите меня, ради распятого мною Христа: Чужаки должны быть либо растворены до полной неразличимости, либо истреблены. И здесь слово и дело за вами, дорогие мои фагоциты! Вы правы, народные фагоциты: А быть в единстве означает перенимать нравы.

И пусть четыреста первый поднимется ступенькой выше. Правда, народ тем самым спустится ступенькой ниже. Гладил я ее до исступления, страстно вникая в каждый изгиб ее тела, и она тоже подавалась всеми изгибами навстречу моей ладони, запрокидывая ко мне лицо с невыразимой преданностью, и я часто стягивал назад ее щеки и уши, превращая ее в зайца, как бы стараясь убрать все материальное, стоящее между нами, а затем, зажмурясь изо всех сил, чтобы не помять ее, прижимался своим носом к ее нежному носику.

Когда меня обижали, а это происходило непрестанно из-за моей неумеренной чувствительности, она проскальзывала ко мне, как эйнштейновский луч она огибала даже те предметы, которые оставались на полметра правее или левее , словно бы ощущая запах моих слез, как запах колбасы, даже на улице. Но потом я подрос и начал добывать место среди своих, и наши с Муськой протискивания друг в друга кончились.

А еще позже у нас появился маленький, но чрезвычайно энергичный пылесосик с надувающимся, как брюшко насосавшегося осьминога, черным мешком на заду. Когда пылесосик истерически взвывал, Муська забивалась за печку, и это казалось мне настолько забавным, что я усиливал удовольствие, просовывая пылесос к самой ее мордочке.

Муська вдавливалась в стену, а потом с гибельной храбростью вдруг начинала колотить лапами по маленькому чудовищу. И мне становилось еще забавней…. А потом Двадцатый съезд сработал? Но какой же идиот стал бы считаться с мнением кошки: Америка для американцев, Европа для белых, Россия для русских, квартира для своих.

Муська начала пропадать, забиваться под заднее крыльцо, и никакими силами нельзя было выманить ее оттуда. А может быть, после пылесоса она уже не верила мне? И однажды она исчезла бесследно, не желая обременять нас своим трупиком. С гибелью чужаков, даже вполне симпатичных нам, мы миримся неизмеримо легче, в глубине души едва ли не соглашаясь, что, в конце концов, для этой участи они предназначены не нами, а самолично Господом Богом.

В отличие от нас. Если вы честный человек, можете не отвечать: Мы, порядочные люди, отличаемся от фагоцитов только тем, что предпочитаем уничтожить инородное не отторгая, а растворяя его в себе.

Эдем — это мир, где все свои, а чужие не претендуют на равноправие во вкусах и мнениях. Думаю, что общество, состоявшее из каст, не помышляющих о единстве друг с другом, наслаждалось неведомым нам покоем. Нигде, кроме Эдема, я не встречал такого черного паслена, который от переспелости было почти невозможно сорвать, не раздавив.

В нашем райском огородике он рос сам собой, винограды и ананасы были только неумелыми потугами уподобиться ему, Божественному. Эдем вообще был переполнен злаками, нигде более не произрастающими либо считающимися несъедобными.

Взять хотя бы калачики: Надрываясь, выдирать его из земли, разрезая ее в причудливых направлениях, и никогда не выдрать до конца, а потом жевать пополам с песочком до сладостного головокружения — на обычном человеческом языке ни вкус этот, ни сами растения не имеют названий. Даже уборная в Эдеме источала излишне, может быть, самостоятельный, но несомненно приятный запах.

Сладостен был самый ужас, с которым по вечерам вглядываешься в черную бездну, где безвозвратно исчезает, посверкивая, горячая струйка жизни, отвергнутой здешним миром, вглядываешься до невыносимости, чтобы, невпопад обронив последние капли, лететь через кладовку, грохнув коленом о ларь с мукой, через сенцы — в свет, в этот свет.

Зимой со дна нарастал обледенелый разноцветный сталагмит, бугристый, словно гнездо гигантской ласточки. Дуло из дыры зверски, с толченым ледком, и использованная бумага, кружась как парашют, норовила взлететь к тебе обратно.

Кстати, к свежей бумаге, сунутой в тряпочный карман, я приглядывался очень бдительно, и если угадывал в ней книгу, то, невзирая на самую неотложную надобность, все равно бежал обратно и устраивал скандал.

Однако при всем моем райски неколебимом благоговении перед печатным словом против подобного же использования газет я ничего не имел — чуял истинную их ценность. А однажды, потрясенный святотатством, я выволок на кухню картонный переплет, на котором сияли с горделивым благородством выглядывающие друг из-за друга, как бы не замечая нас, Маркс— Энгельс—Ленин—Сталин. Но тут уж все прикусили языки и на моих глазах водрузили священный переплет на самое торжественное место.

Только Гришка долго дразнил меня, что вот как раз минуту назад он употребил сакральный том по неподобающему назначению — и я всякий раз кидался проверять. Правда, в определенное время года дедушка Ковальчук отводил от ручья, служившего, подобно античному Океану, границей человеческого мира, небольшой, но неукротимый рукав к дощатой будочке, выступающей из потрепанной бревенчатой стенки нашего дома, и все накопленные за год сокровища расплывались по буйному картофельному участку, а в доме на несколько дней устанавливалась самая серьезная вонь.

Постепенно граница мира отодвинулась до саше, как у нас звалось шоссе, и нашими сделались уже все обитатели лабиринта переулочков, в которых я, впрочем, не видел ничего беспорядочного: Я уже выбирался посмотреть, как свои мальчишки лупасят плитками — застывшими лужицами чугуна — по бабкам, напоминающим головастые дощатые башни, возносящиеся над золотоносными шахтами.

Мне ни разу не приходило в голову поинтересоваться, для чего они нужны: Помню, как я был изумлен, обнаружив священные бабки в кастрюле с настаивающимся холодцом, как если бы добрый католик вынул из супа Святого Грааля.

Про плитки, правда, пацаны рассказывали, будто на Мехзаводе их сказочные россыпи, чистое Эльдорадо. Яков Абрамовича и без фамилии знали все. Я и теперь со всех ног обратился бы в Любовина, как тогда, так и сейчас стараясь принять форму окружающей среды.

Как раз перед моей вылазкой за границу мира один из наших же пацанов, не разобравши моей богомерзкой фамилии, насмешливо обрадовался: Из-за моей готовности поддакивать я чуть не сделался очкариком. Неизвестно с чего я начал щурить глаза; врач заподозрил близорукость, что ли, и начал примерять очки. Вроде бы, и в самом деле было несколько лучше.

Мне их и прописали. Я, уже в очках, явился в свет, и Гришка радушно представил меня публике: Так, благодаря Гришке, я сохранил единицу по зрению, пока не подрастряс ее чтением в полутемных автобусах.

Ах, если бы рядом с моим желанием угождать всегда оказывался Гришка! Но, увы, в делах доблести он был едва ли не угодливей меня, а ведь он был отменной животной особью, в отличие от меня, который в качестве животного, то есть в одиночку, ни к черту не годился: Со своими пацанами я уже без всякого страха забрел в бывшую Преисподнюю по ту сторону Океана, на Зунты — какие-то белесые и бескрайние песчаные отходы обогатительной фабрики, от которых у меня неизменно разбаливалась голова, с чем, однако, я и не думал считаться.

Моя склонность к подвигам ради наших росла быстрей, чем выпадали молочные зубы. За одной из границ моего первоначального мира начинался огород Айдарбековых.

На пограничном столбе часто слезилась на солнце диковинно темномясая колбасина; дедушка Ковальчук насмешливо подмигивал в ее сторону: Есть конину, а тем более выдерживать ее на солнце, нам представлялось делом бесспорно дурацким. Однажды мы с Гришкой и еще одним пацаном постарше собрались оттырить айдарбековского сына Айдарбека.

Меня абсолютно не интересовало, за что: Айдарбек был сильно постарше и слыл человеком опасным; знатоки советовали одному кинуться под ноги, а остальным…. Но никто не решался сделать первое движение, и драка уже начала вырождаться в нудные препирательства. И тут я, самый маленький, зажмурившись, кинулся Айдарбеку в ноги и, клоп, впился в них пиявкой, не чувствуя ударов, а только фиксируя вспышки в голове. Я могу и очень хочу!

Но только так и удается хоть на полчаса вкусить иллюзию, будто не все проходит безвозвратно, что кое-что можно извлечь из загробного существования — пусть кривым и облезлым, как мой зеленый горшок. Но лишь ради этой вспышки я, терпеливый, как археолог, складываю из исцарапанных стеклышек и истлевших лоскутьев увечный абрис моего папы Яков Абрамовича, самой бодрой в городке походкой спешащего домой по ослепительному переулку среди растрескавшихся заборов, иссохших плетней и гораздо более степенных в сравнении с ним кур, юмористически поблескивая совершенно круглыми окулярами, уменьшительными для зла и чудовищно увеличительными для добра.

В пыли раскиданы ржавые разнокалиберные гири: В редкие выходные дни папа сидит с нами за столом в голубой майке. А я совершенно серьезно обращаюсь к его бицепсам: Помню первую баню до того меня купали в жестяной ванне — полутемный цементный застенок и папу с жестяной, опять-таки, шайкой — только на микеланджеловских фресках я встречал такую вздутую округлую мощь. Правда, папа был еще и мохнат, как обезьяна. Именно микеланджеловского Адама из провинциального Эдема тщится удержать на плаву моя пускающая пузыри память, а не беспомощного старичка, покрытого болячками, как донышко моего покойного друга.

При этом мой бедный, несчастный папочка и законспирироваться толком не сумел: Слишком долго проживши отпетыми русаками, мы не сумели проникнуться украдчивым посвящаю Солженицыну еврейским духом, позволяющим, пряча паспорт, представляться чужим именем-отчеством.

С меня раз и навсегда хватило той сенсации, когда в моей школьной характеристике вместо Яковлевича оказался Янкелевич. И уж сколько папина родня меня журила: Бесполезно было объяснять, что я не только не горжусь, а неопалимой купиной беспрерывно сгораю от стыда за свое отчество. Но позор постоянных разоблачений при любой проверке документов для меня несравненно ужасней непрестанных мелких ударов током при открытом произнесении моего отчества вслух.

Из-за этого-то я так никогда и не выучился дышать человеческой атмосферой — по крайней мере, главным ее ингредиентом — дележкой, завистью. Со стороны высших сил моего детства я, случалось, претерпевал обиды, но даже не нюхал предательства. Пока сам не пустил к нам эту струйку, пытаясь стать слугой народа. Но это дело другое — собственные миазмы всегда ароматны как уборные в Эдеме.

Мертвую ногу еще живой рукой неукротимый дед время от времени за штанину кальсон притягивал поближе и, убедившись в ее бесчувственной никчемности, из всех оставшихся сил швырял обратно, каждый раз заново расшибая ее о спинку уже вполне приличной деревянной кровати.

Ну и что такого? Нечто в этом роде ждет всех нас. Понял, отчего Антон Антоныч помер? Его, брат, бочкой задавило! Я уже давно, но тщетно пытаюсь дознаться, как случилось это несчастье. Ради клопа я готов рискнуть и брюхом, но клопов, когда надо, вечно не найдешь. Моя память одерживает одну иллюзию за другой, подцепляя к утопшим все новые и новые пузырьки, надутые моей любовью. И детям своим в каждую размягченную минутку я впрыскиваю все новые и новые сведения об исчезнувшем Эдеме, и даже моя дочь-вертихвостка слушает с любопытством: И я заныриваю все глубже, глубже, глубже, чтобы продлить хоть на один проблеск призрачную жизнь хоть еще одного черепка из навеки канувшей Вселенной….

Мой отец тоже был из породы спасателей и тоже готов был, пока кровь не хлынет из ушей, погружаться в Лету, чтобы, вынырнув, взмахнуть перед потомками мокрой рукой, зажавшей вырванный на миг у бездны ржавый горшок или клок пейсов какого-то неведомого Рувима: Вернее, этого не позволял ему я: С незапамятных времен я отличался музыкальностью и готов был по первому намеку исполнить весь свой репертуар перед каждым, кто бы мне показался а значит, и оказался своим.

Пацаны постарше пересмеивались на завалинке сизая зола в дощатой опалубке , пока я, размахивая руками, распевал во все горло: Не надо, не надо, не на… Это не я, это он, это не я, это он, это не… Ладно, давай сначала: В совсем еще невменяемой невинности я бежал искать защиты от оскорблений у папы с мамой и всегда находил: Да при чем тут люди, я не про людей спрашиваю, я хочу, чтобы вы мне сказали, что я не еврей не дурак, не козел, не урод , я не знаю, что это такое, но раз этим дразнятся, то скажите мне, что я не это.

И снова честненькое-скром-ненькое покорненькое: Правда, до меня дошло далеко не сразу, что все эти папины странные родственники — то хедер, то Мойше — тоже несомненные стигматы еврейства. Я думал, что это просто общедозволенные атрибуты папиного детского мира со своими силачами, со своими добряками, со своими циклопическими фигурами мудрого Папы и доброй Мамы: Но когда во взаимном козырянии могутной родней с двоюродным — по маминой линии — братом Юркой я покрыл его дядю Васю папиным братом Мойше, он даже хвастаться забыл от восторга: Он что, всех моет?!

Но обобщить не сумел — ну, думал, просто попалось одно нетипично смешное имя. В моем первом же чтении обнаружилось, что я рожден носителем идеологии: Не зная цифр, я безошибочно находил в коричневом тысячетомнике Ушинского том с пересказами русских летописей и, шевеля губами, вчитывался с такой серьезностью, как если бы речь шла о ближайших знакомых. Все было точь-в-точь как у наших пацанов. Два войска петушатся друг перед другом, как два пацана перед дракой, а ударить никто не решается, и тут один начинает обзываться: На другой год опять стоят, и опять все решается обзываловкой: Кому этого мало, тот — чужак.

А я чужаком, то есть евреем, еще не был, мне еще была чужда еврейская пословица: Мир, в котором жили наши предки, был тоже немногим обширнее моего. Они садились на город, как на стул, и бегали из страны в страну, будто из комнаты в комнату. Святослав так даже и погиб оттого, что печенеги заступили пороги. Что ж, отчего бы и там не найтись еще одной песчаной пустыне, раз целая сахарная Сахара имеется в фыркающей Африке, чей изглоданный череп я всерьез и подолгу разглядывал на папиной настенной карте.

В Африке были особенно приятные границы — прямые с уголками — и какой-то, в зеленую полосочку, очень завлекательный Англо-Египетский Судан.

Но, конечно, самым прекрасным на обоих полушариях был добрый красный зверь с тяжелым бесформенным низом и некрасивой, но умной мордой — Камчаткой, через всю тушу которого размахнулась гордая надпись: А однажды под картой на беленой стене открылся еще один черный материк, немедленно начавший распадаться на разбегающиеся черные пятнышки парад суверенитетов? Я был национально благонадежен на тысячу процентов, я, совершенно не задумываясь, как великолепно отрегулированный автомат, немедленно становился на сторону наших.

Игорь, дважды грабивший каких-то уже тогда древних древлян, был наш, а древляне, подло убившие нашего князя за повторный грабеж, были не наши, поэтому их и следовало закапывать вместе с ладьей, сжигать в бане, а им так и полагалось тупо идти на все новую и новую гибель, как немцам в кино.

У чужаков сами имена были какие-то дурацкие: А потом — темный ужас: С Гришкой мы устраивали целые оргии, разделывая татар при помощи самого современного оружия. Иго… Иго-го-го-го… Конское издевательское ржанье несется над беззащитной Русью.

И наконец — то, ради чего и варилась вся эта каша: Нам, правда, грозили какие-то обожравшиеся американцы, но кто принимал их всерьез: С нами он не справится — бомбою подавится! Это было неподдельное единство пятилетнего карапуза и облысевшего в инструктажах агитатора-пропагандиста. Сталин, конечно, не дал да и не мог дать, прибавим по-ленински ни колбасы, ни квартир, но он дал нечто несравненно более важное единственно важное — единство.

Поэтому нарушение этого единства было, бесспорно, единственным серьезным преступлением. А потому еврей был неизмеримо более опасен, чем скромный убийца, ни на что серьезное не покушавшийся.

И увольте меня, пожалуйста, от ваших грязных предположений, что преданья старины глубокой могли волновать только каких-нибудь еврейчиков, вроде меня. В Эдеме ничему не удивляются: Как видите, с трепетностью преклонения перед общенациональными святынями у меня был полный ажур. Чувство личной, кровной связи с родимой землей через цепочку знакомцев тоже синтезировалось очень бурно.

Речка Мышкова, на которой советские войска остановили группу Гота, рвущуюся на прорыв Сталинградского кольца, навеки соединилась для меня с тем пологим каменистым бугром, через который мы с папой шли на базар, и папа, временами даже пуская петуха от волнения, рассказывал, рассказывал о подвиге, решившем судьбу человечества, подвиге, чье величие было навеки закреплено сходящимися где-то в вышине, как телебашня, коленастыми ногами надменного верблюда, не желавшего дать себе труд смахнуть с подбородка нажеванную зеленую пену.

Потом мой личный дядя Гриша Ковальчук пал смертью храбрых собственной персоной, еще один дядя Сергей имел целую глазунью медалей и совсем недавно умер от ран. Это было по-ковальчуковски — встретить смерть бранью. Из папиного, неведомо где колыхающегося смутного роя я тоже сжился с одним невиданным мною двоюродным братом Зямой, павшим, вернее, медленно погрузившимся в ил где-то под Днестром.

И когда пацаны, перекрикивая друг друга, в очередной раз начинали хлестаться: Там никто никого не слушал, но меня услышали. Покатиться со смеху — ни раньше, ни позже я не наблюдал такой полной буквализации этой метафоры: Когда кому-нибудь наконец удавалось привстать, кто-нибудь другой наконец ухитрялся выговорить: Вот тогда-то я все понял до конца.

И навеки если бы! Папа расстроенно моргал за уменьшительными стеклами моргающий глаз был совсем детский , но я был непреклонен: И с Зямой было покончено во второй и последний раз. Я проколол все надутые папой поплавки и к Зяминым ногам в размотавшихся, колеблемых днестровской водой обмотках надежно прикрутил проволокой по ржавой двухпудовке.

Теперь у облупленной ночной посудины оставалось куда больше шансов всплыть из Леты, чем у подводного еврейского героя, а уж о том, чтобы сравняться с дядь Женями и дядь Павликами, Зяме нечего было и помышлять. Папа до самой смерти хранил Зямину фотографию в самых ближайших бумагах, но я лишь недавно решился наконец взглянуть в лицо своей жертвы — мечтательный, интеллигентный в понимании х годов еврейчик, похожий на знаменитого теорфизика Мотю Бронштейна, безвременно расстрелянного по формально ложному, а по сути справедливому навету: Зяма, видно, тоже очень хотел оторваться от местечкового корня портных и раввинов, слиться с шагающими в ногу, если, еврейчик и вундеркинд, такое над собой выделывал!

Так я навеки если бы! Они не верят ассимилированным чужакам, и совершенно правильно: Государству, заметьте, при этом ни единым сребренником не пришлось тратиться — я все сделал добровольно, поставленный перед выбором: Никакому особенному угнетению в нашем городе национальные меньшинства — и большинства тоже — не подвергались: А тот на миг потупливается и краснеет. Защитники русского народа сами не знают, в чем настоящая народная сила.

Они надрываются, подсчитывая, сколько пархатых и косорылых занимают солидные должности, имеют ученые степени, торгуют, воруют, но вся эта труха не имеет отношения к сути: Или делать усилие, чтобы не покраснеть. А силен тот, кто об этом не помнит, как здоровый человек не знает, где у него печень. Но, судя по тому напору, с каким патриотические литераторы в последнее время возглашают: Поэтому не буду ответно уличать их в гонорарах, чинах и мошенничествах — все это тоже не имеет отношения к сути.

И когда я слышу, что национальную рознь можно уничтожить, сунув всем по должности и по конвертируемому доллару, я прячу язвительную еврейскую усмешечку: От необходимости стесняться можно освободиться только через отчуждение от людей, а еще надежней — через презрение к ним.

Только в этих норах и может найти успокоение еврей — во вражде или гордыне — хотя и это не покой: Простым и хорошим без надрывов. В Эдеме жили простые, цельные люди. Они презирали американцев по-настоящему, свысока, а не из зависти, как теперь. Американцы и воевали-то как бабы: Дедушка Ковальчук как о курьезе рассказывал, что в Америке не штопают носки — прямо в бане берут и выбрасывают.

Русский справлял нужду и подтирался розой, а когда оскорбленный турок пытался проделать то же самое с крапивой…. Из евреев у нас тоже водился один лишь всеобщий любимец Яков Абрамович, но образ Еврея совершенно независимо и отдельно проживал в умах. Однако я всегда говорил: И когда я стал своим, я сделался смелым и умелым — для этого требовалось только во второй раз утопить Зяму и вбить предохранительный герметичный клапан в глотку отцу, обратить его в человека без детских игр и дружков, без братьев и сестер, без первых драгоценных игр и воспоминаний.

Мальчик с такими добрыми наклонностями, я возвысился до Павлика Морозова: И сейчас я тщетно шарю руками в подводной мгле, где я утопил все, чем так хотел поделиться со мной мой папочка.

Теперь, когда он уже не компрометирует меня, я люблю его в тысячу раз сильнее — может быть, исчезнув, и все евреи могли бы обрести прощение? Но натыкаюсь я лишь на бессмысленные обломки, которые не знаю куда и приткнуть — какие-то цимесы, лекахи, пуримы… С ними мне совершенно нечего делать — но ведь и выбросить невозможно: Или, наоборот, он скакал на пуриме, а лакомился меламедом?

И водились ли у них жуки? Я пытаюсь сложить тысячеверстное панно, прилаживая друг к другу десяток обломков размером в ладонь, но складываются картины все такие непохожие даже друг на друга… То возникает мертвенный мир — местечко этот эвфемизм у нас в семействе заменял более общепринятый: Может быть, ей запрещено заплетать волосы или только в пятницу до заката или запрещено притрагиваться к мылу в нем есть что-то кошерное — или, там, трефное, никак не упомню , а дозволяется только скрестись песчаником, добытым в семи шагах к востоку от трехлетней сосны, которую после пяти веков неторопливых прений между наимудрейшими старцами решено считать эквивалентом ливанского кедра.

А может быть, ей, наоборот, положено мыть руки с мылом после каждого соприкосновения с миской, которая… Моя фантазия, как вода в пустыне, всасывается, растекается между биллионами пустяков, которые при желании можно обратить в еврейские святыни. Мой дед Аврум дотемна кроит и шьет суконные пиджаки и порты, а утром встает не то в пять, не то в три, не то вовсе не ложится и на телеге, вытряхивая душу, тарахтит на ярмарку, целый день торгуется, а к вечеру дребезжит обратно.

Подложить под себя что-нибудь помягче было греховным легкомыслием. Самый богатый человек в местечке Лейзер Мейер Мейер Лейзер тоже не пересаживался из дрожек в фаэтон: Это считалось верхом житейской мудрости: Только в субботу наступает еще более тягостный — предписанный отдых: Древние греки так представляли загробный мир: За пределами дома нельзя даже носить в кармане деньги — это слишком ответственное занятие.

Даже носовой платок повязывают на шее — чтобы только не в кармане, но в целом выходят из положения тем, что протягивают между крайними домами проволоку на такой высоте, чтобы не мешала ездить и объявляют ее символической стеной общеместечкового дома — как будто Иегова не отличит проволоку от стены! Только евреи могут до такого додуматься: Но эта хитрость внезапно высвечивает совсем другую комбинацию обломков: Халупы можно смело назвать и хатками — беленые, они вполне способны сверкать на интернациональном солнце, бездумно расточающем свет и на эллинов, и на иудеев.

В этом мире водились и какие-то богатыри, всякие Мойше и Рувимы воздымали тяжкие возы. Даже еврейская мама — она и в Африке мама — всегда самая добрая в мире и притом лучшая кулинарка: С каким счастьем я отведал бы калачиков! А папа Яков Абрамович, уже пенсионером седина в бороду, а бес в ребро , столкнувшись в гостях с какой-то холодной рыбой-фиш, уж до того восторженно ахал: Сколько волка, то бишь еврея, ни корми….

Бывали у них и праздники — такое впечатление, все связанные с какими-то божьими карами — либо с ожиданием оных. Нет, припоминается и какой-то радостный праздник: Да нет, даже евреям не под силу полностью извести жизнь: Да, был еще какой-то праздник, когда все целый вечер тянут одну еврейскую рюмочку и желают друг другу: Жизнь, похоже, не прекращалась даже в хедере: Брезжит в памяти, что его еврейский папа частенько дирал его за драчливость — не знаю, кому из них больше удивляться.

Лупил его дед Аврум и за то, что он дразнил собак у соседей-хохлов уже с идеологической целью: Вот тут бы его и пристрелить: Отец охотно способствовал им в этом промысле, но сам впервые отведал сала только лет в тринадцать, уже трудясь в литейном цеху и приобщаясь к святыням пролетарского государства.

Вкусить сала — это был обряд посвящения в свои, и он его выдержал. Но — это при его-то всеядности! В город его отправили ввиду полного разорения семейства в гражданскую войну, от которой, как известно, выиграли одни только евреи. Евреям и вправду было очень весело: Отца столько раз выручали русские люди кроме евреев, у нас, повторяю, до последнего времени все были русские , что признать хоть след антисемитизма в народе отец был решительно не в силах: Он готов был надрываться под любой ношей, но соломинка обиды, нелюбви к людям враз ломала ему хребет.

Потому-то эту соломинку нам так и не удалось на него взвалить. Он заботливо коллекционировал а в экспонатах недостатка не было всех евреев-подлецов, конъюнктурщиков, чекистов, диалектических философов, верноподданных поэтов, а также заурядных жуликов и хамов, чтобы только не допустить, что люди не слишком справедливые существа. Он очень любил с глубоким сочувствием пересказывать, как два мужика во время Великого перелома делились с его отцом: Я, повторяю, юдофоб и только юдофоб. Бог с ней, с логикой, только бы не поссориться — даже мысленно — с любимейшей из святынь — с простыми людьми.

Я тоже подписался бы под этим полным и окончательным решением еврейского вопроса: Один папин брат спрятался в соломе — его там и сожгли. Другой вооружился наганом, сколотил отряд самообороны, шуганул целую банду, по инерции влился в ряды Красной Армии, получил орден, в м был расстрелян, и, как все теперь понимают, за дело: Жизнь доброту или храбрость может сделать орудием зла с такой же легкостью, как и злобу или трусость орудием добра.

А еще верней — любой поступок имеет бесконечное число и добрых, и злых следствий, а потому клевещут на чужаков лишь самые бесхитростные души, а умным людям и подлинных фактов хватит выше головы.

Так что брату-орденоносцу таки следовало сидеть в соломе — не всех же, в конце концов, там жгут. Вот дед Аврум спокойно вытряхнул соломенную труху из укромных местечек и явился в разоренный дом, откуда было вывезено решительно все, чего не удалось разбить. Пятидесятилетнее ужимание во всем в ожидании черного дня наконец достигло своей цели: Папа невероятно гордился историческим спокойствием чисто еврейская спесь — гордиться терпением своего папы: Насчет них дед не ошибся — ошибся лишь насчет себя, в следующий раз обнаружив на месте дома уже одни только дымящиеся головешки.

После этого он до конца дней сшибал гроши на каких-то полуподсобных работах, сохраняя повадку умудренного патриарха, столь же уместную, как онегинский цилиндр на голове крючника. При этом дед всегда пользовался всеобщей любовью: Вспомнил еще один докатаклизмический миг дедовской славы. Дед Аврум был поставщиком двора соседнего помещика Белова и однажды перед праздником был пожалован рыбой из собственных ручек мадам Беловой.

Сам Белов встретил его во дворе: Отец еще пятилетним пузанчиком собирал по местечку плетеные булочки халы? Даже в передовой пролетарской среде он еще держался за еврейские обряды связь с утраченными своими?

Рабочий народ, поспешая на трудовую вахту, подтрунивал над ним, а он в ту пору еще гордился, что принимает страдание за верность своему еврейскому Богу. Но он не умел не привязываться к людям, среди которых жил, и, сделавшись своим, скоро уже вышагивал вместе со всеми в беспрерывных шествиях протеста против всех мыслимых соперников наших земных владык и, выбрасывая к небу копченый кулачок, сливался в противостоянии: Полезем мы на небо, разгоним всех богов!

Богов было не жалко — с него всегда было довольно единства с людьми. Он и стал бы совсем-совсем-совсем-совсем своим, но — в евреях всегда гнездится опасность.

В данном случае еврейская опасность заключалась в том, что Аврум Каценеленбоген, всю жизнь кроивший мужицкие пиджаки и порты, которые потребитель примерял на растяг, принимая намекающую позу распятого Христа, больше всего на свете уважал мудрость.

А какие книги предоставляла жизнь полудикому мальчишке, жаждущему сливаться и служить, сегодня знает каждый болван. Отец любил повторять, что после талмуда изучение марксистской премудрости казалось особенно естественным: На его несчастье, память очень быстро вывела его в первые ученики — единственный в бригаде, он имел пятерки даже по русскому и украинскому языкам паразитировал сразу на двух культурах. Блистал он и в математике, но властители дум, перед которыми он благоговел, презирали все, что уводило от ихней бучи боевой-кипучей, а он имел несчастную склонность искренне воспламеняться там, где люди, более занятые собственной шкурой, только притворялись.

Своим ораторским даром и вдохновляющей шевелюрой вкупе с очками, с очками, еврейский вырожденец! Насколько я понимаю, отец был одним из брюсовских грядущих гуннов, спущенных народными вождями на все, в чем хоть мало-мальски просвечивала некая сложность, индивидуальность.

Только в городе отец узнал, что сапоги имеют размер — до этого он всегда донашивал чьи-то чужие. Подгонять сапог к ноге — это было такой же нелепой прихотью, как подбирать яблоко к размеру рта. Тоже вышедший из Эдема, отец ничуть не сомневался, что всепоглощающая забота, что бы пожрать, грабежи и стрельба — это единственно возможная форма жизни, и книги, перед которыми он преклонялся, утверждали примерно то же самое.

Книги не обещали ничего несбыточного: Жертвы нисколько не страшили: Боюсь, что при своей честности и страсти шагать в ногу отец не натворил особых злодеяний, по крайней мере, в идеологической сфере раешник , только потому, что досрочно попал в Воркутинские лагеря. Возможно, в его диссертации и в самом деле присутствовал троцкистский душок — мутит вглядываться в эти секты и подсекты тут требуется одно — дезинсекталь.

Следователь Бриллиант упрекал деда Аврума и бабушку Двойру которые, как жители Эдема, ничуть не удивились, когда после блистательного взлета их отпрыск угодил в тюрьму , что их сын не только отказывается помогать следствию прямое вредительство , но еще и ходит на руках во время прогулок. И в самом деле, при первом же серьезном испытании у отца сразу же всплыло единство не с пролетарским строем, а с местечковым еврейством: В его мистическом отвращении к мусерам сказалось извечное противостояние еврейства приютившей его Российской державе.

Как говорится в одном еврейском анекдоте, вы будете смеяться, но его разоружившихся коллег расстреляли. В лагере для него оказалась внове лишь необходимость зимой спать в шапке, а летом справлять нужду в толще мошки с неуловимостью иллюзиониста. Голод же и ломовой труд были делом привычным. В лагере же окончательно выяснилось, что в коммунистическом движении ему было дорого единение с людьми, а не с государством — в любой бригаде он становился преданнейшим другом всем монархистам, эсерам, коллегам-троцкистам, а также буржуазным националистам всех мастей — в друзьях ходили и гордый внук славян, и финн, и раскулаченный друг степей калмык и даже китаец китайцы, в отличие от рукастых русских мужичков, нуждались в его покровительстве и, следовательно, получали его.

Ладил он и с блатными, действительно оказавшимися социально близкими вождям. Стандартной угрозой у них было: Стремясь, как обычно, прежде всего занять достойное место в мнениях окружающих, отец, похоже, не заметил краха блестяще разворачивавшейся карьеры и тут же взялся за новую, таская на горбу сразу по два шестипудовых мешка.

Бригадир лагерных грузчиков рыжий и ражий Панченко, бывший взводный у Булак-Балаховича, изливал ему обиду: На воле, мечтал Панченко, сразу устраиваем банду — меня батькой, Яшку комиссаром — и пойдем резать жидов. Так значит и меня надо резать, втолковывал ему отец. Башку сшибу, кто тронет!

И все-таки еврейская закваска никогда не растворяется до конца. Во время выпадавших просветов отец хватался опять-таки не за карты, не за стакан, а за книги, доведшие его от сумы до тюрьмы, и уже ухитрился прилично изучить французский язык. С кем он намеревался говорить по-французски?

А ведь он пытался выучить французскому еще и меня-только я не дался, сделавшись своим уже в другом Эдеме. Сила народа не в том, что он имеет, а в том, чего он хочет: Конечно, справедливость требует отнять у еврея предмет его страстных вожделений, чтобы передать четыреста первому, если даже тому не так уж и хотелось чего ему хочется так уж, добивается и он. Это, повторяю, только справедливо. Но беда в том, что в следующем поколении всю работу приходится начинать заново, потому что дети еврея опять берутся за свое, опять принимаются любить то, что любит отец.

Добиться того, чтобы они не имели, сравнительно легко, но сделать так, чтобы они не желали, можно единственным способом — сами знаете, каким. Ведь даже меня, своего в доску, не удалось растворить до гробовой доски — все равно мне не удается вспомнить себя без книги стою перед ней на коленях и шевелю губами.

Не помню случая, чтобы я куда-нибудь шел с папой и он при этом мне что-нибудь не рассказывал, не подбадривал отмолотить наизусть стишок или пересчитать ворон потом-то, сделавшись своим, я с этим покончил, но было уже поздно. Как было заставить его не делать этого? Разумеется, я и ухватился за книгу, хотя в доме было полно и молотков, и паяльников. Гришка, правда, ухватился за паяльник, но это ему не помогло. Уже стариком он любил сесть в сторонке и просто смотреть, как отец занимается: А ведь все на свете интеллектуальные победы только этой радостью и одержаны!

Ну как, как добиться, чтобы он ее не испытывал?! Отец, уже полуслепой, не мог пропустить ни одной книги. По математике, по биологии что он там понимает, раздражался я — непременно возьмет и, ложась щекой на страницу, страдальчески просмотрит до конца и с гордостью за меня заключит: Картинка на внутренней стороне век: Он до отказа набивал книгами самодельные полки, а самодельными полками — комнату. Но, может быть, только благодаря им наш потолок не просел окончательно.

Среди этого наследства — единственного — у меня не поднимается рука выбросить целые тучи прогрессивных авторов на всех европейских языках Драйзер — вершиннейший из них. Всякий раз меня так и пронзает, что отец до конца дней оттачивал свои иностранные языки и что-то серьезнейшим образом изучал — все готовил себя еще к каким-то связям с иностранцами, евр.

Только совсем недавно до меня дошло, что ни к чему он не готовился, а делал то, что нравится. Он не кокетничал и не прятал голову в песок, уверяя, что он счастливый человек: Он был не только счастливым, но еще и везучим человеком: Уже в стольном граде Кара-Тау у отца наконец появился младший еврейский друг, носивший говорящую фамилию Могилевский, бородатый и красивый, как карточный восточный король, и почти такой же маленький.

Когда ему было лет пяток, его еврейского папу арестовали, а маму вместе с ним и старшей сестренкой отправили в какой-то не то кишлак, не то аул, где только председатель и парторг с грехом пополам понимали по-русски. Там уже маму досадили окончательно. Дети, как в сказке, три дня и три ночи просидели на крыльце районного НКВД, пока их, во избежание соблазна, какой-то добрый человек не турнул от детдома подальше. Так, с чисто еврейской изворотливостью ускользнув от детприемника, ловкие малыши вернулись обратно в чужой Эдем, где непонятные люди говорили на непонятном языке.

Их начали кормить по очереди, передавая из сакли в са… — или это называлось юртой? Нет, это был чум, то есть иглу, вернее, вигвам — главное, сестра, десятилетняя девочка, разнюхала на расстоянии двух верблюжьих, вернее, собачьих переходов русскую школу и как клещ присосалась к русской культуре, а потом принялась протаскивать туда же еврейскую родню.

Через несколько лет они с братом уже пробрались на Доску почета, захватив проценты, причитающиеся коренному населению, а в день получения чужой золотой медали юный карьерист Могилевский увидел на школьном крыльце изнуренного оборванца — это был его еврейский папа, который приехал умереть у него на руках, чтобы сэкономить на собственных похоронах: Правда, без гроба, но евреи к этому привыкли.

Я познакомился с Могилевским, когда он, обладатель красного диплома, преподавал в институте, жил с семьей в студенческом общежитии и каждый день ездил на велосипеде за пятнадцать верст.

Более удаленной делянки для экспериментов завкаф, желавший и впредь оставаться единственным кандидатом наук на кафедре, подобрать не сумел. Он же выглядел понуро: Мой отец тоже сидел поскучневший ему казалось особенно несправедливым, что и сам-то физрук был всего только немцем, а потому мог бы вести себя и поскромней , хотя подробности гибели академика Вавилова, которую они с Могилевским обсасывали со всех сторон очерняли русскую историю , могли бы взбодрить и не такого энтузиаста, как мой папа.

Стоит ли добавлять, что в конце концов Могилевский защитил диссертацию, без мыла пролез в доценты в Кара-Тау доцент был немалым человеком и урвал себе двухкомнатную квартиру, так что, подсчитывая процент евреев с учеными степенями и квартирами, не забудьте вписать туда и Могилевского.

Так что на этот раз история кончилась благополучно. Но не спешите радоваться — с его детьми всю канитель придется начинать сызнова. Попутно еще один образчик еврейской неблагодарности: Он вообще ни к кому не кидался и даже улыбался очень редко, однажды только признался моему папе, что считает его вторым отцом — еще один еврейский братец выискался…. Выпустили отца аккурат перед войной — еврей и сесть сумеет вовремя: Она лишь чуточку прояснилась году где-то в сорок шестом. Оторвавшись от масс, отец снова сделался неспособным на убийство.

Но на войне с фашизмом — дело другое. Он подал заявление в ряды и получил предписание отбыть, правда, тоже к немцам — в Немповолжье. Правительство берегло мою будущую жизнь: Хотя подслеповатый еврей Казакевич, говорят, творил чудеса: Правда, чувство слияния с государством он утратил, а, как ни крути, общепринятые границы и общепонятные символы единства создаются и поддерживаются все-таки казной: Иными словами, без начальства нет народа.

Разлагающийся отец уже не усомнился, что это брехня, зато старый антисоветский волк Панченко бесновался как советский из советских: Пустили б меня до их!.. Кулаки и подкулачники, сидевшие с отцом, не держали никакой обиды на государство: То пустяковое обстоятельство, что она морит народ голодом и истребляет в войнах и других великих свершениях, не имеет ровно никакого значения.

Главное — верхушка всегда стоит за единство и отбраковывает чужаков. Противопоставляя себя правящей верхушке, отец, не заметив того, противопоставил себя и народу и тем самым навеки и бесповоротно вернулся в извергнувшее его когда-то еврейское лоно.

Переправленный в конце концов в русское село, отец, хотя и любивший всякую работу, выполняемую сообща, вдруг по какому-то озарению взялся за учительство — чтобы уже не расставаться с ним до конца дней.

Охотники за счастьем Александр Вороненко

Несмотря на усилия, память решила возвращаться ко мне не сразу, а постепенно, различными непонятными обрывками.

Каждая попытка восстановить минувшие события одаряла меня всё новой и новой волной головной боли. Однако через некоторое время мучительные старания увенчались успехом и позволили вспомнить некоторые эпизоды моего, как я подозреваю, недавнего прошлого. Вот передо мною появился мысленный образ очень красивой девушки.

Кажется, её зовут… Да-да, точно! Её зовут Анна Юрьевна!.. Ведь я люблю её. И она меня любит. Я это помню и, по-моему, даже чувствую!.. Наши взаимоотношения длятся около месяца, хотя знакомы мы с ней намного дольше…. Так я же на неё работаю! Точнее сказать, я являюсь её личным охранником, телохранителем, нанятым её отцом… Да-да, припоминаю… Я работаю на одного крупного денежного магната по прозвищу Цезарь… Насколько я помню, его ещё называют не Юлий, а Юрий Цезарь….

По-моему, вчера вечером я чувствовал себя самым счастливым человеком… Интересно, по какой причине?.. Анюта сообщила мне, что она от меня беременна… Что у нас с ней будет ребёнок!.. И сегодня на совместном обеде в одном из престижных ресторанов города мы планировали обо всём рассказать её отцу— Цезарю… Я собирался, как говорится, просить руки и сердца его дочери….

Помню, я очень сильно волновался — неизвестно, как отнесётся суровый, сказочно богатый бизнесмен к браку его единственной любимицы-дочери с хоть и неплохим, но всё же сотрудником личной охраны. Точнее сказать, известно, как он скорее всего на это отреагирует.

Он обычно в решении различных проблем долго не церемонится…. Однако Анюта говорила, что сумеет повлиять на любимого папулю и что он не такой уж жестокий на самом деле, как всем кажется. Просто, с её слов, на Цезаре откладывает отпечаток тяжёлая ответственная работа, вот он и вынужден порою проявлять определённую решительность, строгость и суровость….

Ага… Припоминаю… Мы ехали в ресторан. Авто с Цезарем и Анютой в середине колонны и две машины охраны по краям: В первой из них, в головной, находился я…. Последнее, что я помню, это неожиданно вылетевшая из-за угла фура! Грузовик на приличной скорости врезался в автомобиль, в котором находился я!.. Да… Мощный удар — это последнее, что я помню…. Значит, получается, я нахожусь здесь, потому что попал в аварию и Анюта, позаботившись обо мне, попросила отца положить меня в эту палату?..

Обеспечить, так сказать, должный уход за будущим зятем?.. Неожиданно дверная ручка тихо щёлкнула, а сама дверь резко распахнулась. В палату вошёл, а точнее сказать, вбежал, молодой коренастый парень, на вид которому было около тридцати лет, может, чуть больше.

Коротко стриженный тёмноглазый брюнет с приятными чертами лица обладал средним ростом и спортивным телосложением. Из-под накинутого сверху белого медицинского халата проглядывался тёмный строгий костюм. Настороженно оглянувшись, словно проверив, не идёт ли за ним кто-нибудь, он резко захлопнул дверь. А то я уже думал, придётся тебя своими методами в сознание приводить. К красивым и доступным! Через европейские стеклопакеты и в без того светлое помещение проникал яркий и тёплый солнечный свет.

В целом больничная палата напоминала довольно уютную домашнюю комнату. Однако ряд мелких деталей, в том числе и кнопка вызова медсестры, расположенная у изголовья кровати, подсказывали мне, что я нахожусь всё же не дома, а в какой-то больнице, в палате для VIP-клиентов. Несмотря на усилия, память решила возвращаться ко мне не сразу, а постепенно, различными непонятными обрывками.

Каждая попытка восстановить минувшие события одаряла меня всё новой и новой волной головной боли. Однако через некоторое время мучительные старания увенчались успехом и позволили вспомнить некоторые эпизоды моего, как я подозреваю, недавнего прошлого. Вот передо мною появился мысленный образ очень красивой девушки.

Кажется, её зовут… Да-да, точно! Её зовут Анна Юрьевна!.. Ведь я люблю её. И она меня любит. Я это помню и, по-моему, даже чувствую!.. Наши взаимоотношения длятся около месяца, хотя знакомы мы с ней намного дольше…. Так я же на неё работаю!

Точнее сказать, я являюсь её личным охранником, телохранителем, нанятым её отцом… Да-да, припоминаю… Я работаю на одного крупного денежного магната по прозвищу Цезарь… Насколько я помню, его ещё называют не Юлий, а Юрий Цезарь…. По-моему, вчера вечером я чувствовал себя самым счастливым человеком… Интересно, по какой причине?.. Анюта сообщила мне, что она от меня беременна… Что у нас с ней будет ребёнок!..

И сегодня на совместном обеде в одном из престижных ресторанов города мы планировали обо всём рассказать её отцу — Цезарю… Я собирался, как говорится, просить руки и сердца его дочери…. Помню, я очень сильно волновался — неизвестно, как отнесётся суровый, сказочно богатый бизнесмен к браку его единственной любимицы-дочери с хоть и неплохим, но всё же сотрудником личной охраны.

Точнее сказать, известно, как он скорее всего на это отреагирует. Её зовут Анна Юрьевна!.. Ведь я люблю её. И она меня любит. Я это помню и, по-моему, даже чувствую!.. Наши взаимоотношения длятся около месяца, хотя знакомы мы с ней намного дольше…. Так я же на неё работаю! Точнее сказать, я являюсь её личным охранником, телохранителем, нанятым её отцом… Да-да, припоминаю… Я работаю на одного крупного денежного магната по прозвищу Цезарь… Насколько я помню, его ещё называют не Юлий, а Юрий Цезарь….

По-моему, вчера вечером я чувствовал себя самым счастливым человеком… Интересно, по какой причине?.. Анюта сообщила мне, что она от меня беременна… Что у нас с ней будет ребёнок!..

И сегодня на совместном обеде в одном из престижных ресторанов города мы планировали обо всём рассказать её отцу — Цезарю… Я собирался, как говорится, просить руки и сердца его дочери….

Помню, я очень сильно волновался — неизвестно, как отнесётся суровый, сказочно богатый бизнесмен к браку его единственной любимицы-дочери с хоть и неплохим, но всё же сотрудником личной охраны. Точнее сказать, известно, как он скорее всего на это отреагирует. Он обычно в решении различных проблем долго не церемонится…. Однако Анюта говорила, что сумеет повлиять на любимого папулю и что он не такой уж жестокий на самом деле, как всем кажется.

Просто, с её слов, на Цезаре откладывает отпечаток тяжёлая ответственная работа, вот он и вынужден порою проявлять определённую решительность, строгость и суровость….

Ага… Припоминаю… Мы ехали в ресторан. Авто с Цезарем и Анютой в середине колонны и две машины охраны по краям: В первой из них, в головной, находился я…. Последнее, что я помню, это неожиданно вылетевшая из-за угла фура! Грузовик на приличной скорости врезался в автомобиль, в котором находился я!.. Да… Мощный удар — это последнее, что я помню…. Значит, получается, я нахожусь здесь, потому что попал в аварию и Анюта, позаботившись обо мне, попросила отца положить меня в эту палату?..

Обеспечить, так сказать, должный уход за будущим зятем?.. Неожиданно дверная ручка тихо щёлкнула, а сама дверь резко распахнулась. В палату вошёл, а точнее сказать, вбежал, молодой коренастый парень, на вид которому было около тридцати лет, может, чуть больше.

Коротко стриженный тёмноглазый брюнет с приятными чертами лица обладал средним ростом и спортивным телосложением. Из-под накинутого сверху белого медицинского халата проглядывался тёмный строгий костюм. Настороженно оглянувшись, словно проверив, не идёт ли за ним кто-нибудь, он резко захлопнул дверь.

А то я уже думал, придётся тебя своими методами в сознание приводить. К красивым и доступным! Парень в халате резко увернулся, а у меня тут же усилилась головная боль и заныли мышцы.

Кроме того, меня неожиданно навестило противное чувство тошноты. Видимо, в ДТП я стукнулся башкой нехило. Похоже на сотрясение мозга. Или всё-таки разыгрываешь, а? Образ этого хулигана показался мне немного знакомым. Но опознать или вспомнить хоть что-то об этом парне у меня не получилось. И тем не менее он обратился ко мне по прозвищу. Меня действительно зовут Вороном, из-за птичьей фамилии, это я помню… Хотя данный факт мало что меняет.

Мало ли кто может знать, как меня называют. Мы же с тобой ещё с Чеченской кореша! Вместе её прошли и до сих пор дружим!.. А последний год — вместе на Цезаря батрачим…. Из такого дерьма опять выбрался! И отделался всего-навсего сотрясением и ушибами. А фура влетела в вашу машину, не дай боже!

Тачила восстановлению не подлежит, водилу и Быка насмерть, а ты… Не, ну надо же, а? Грузовая фура вывела из строя вашу головную машину.

Инфекционно-воспалительные заболевания простаты Екатерина Кульчавеня und Александр Неймарк

Казалось бы — зачем ещё одна? Однако наука не стоит на месте, проводятся новые исследования, разрабатываются новые порой принципиально иные препараты, открываются новые данные.

Мы попробовали логически осмыслить их, и предлагаем Вашему вниманию Обо всём этом и не только в книге Инфекционно-воспалительные заболевания простаты Екатерина Кульчавеня und Александр Неймарк. Предложений от участников по этой книге пока нет. Хотите обменяться, взять почитать или подарить? Уважаемые пользователи пишут нам в редакцию письма различного содержания, но не так давно была Монс Калентофт "Дикая весна" от thosik рецензия 2.

Для регистрации на BookMix. Главная Медицина и здоровье Гинекология, урология, акушерство Инфекционно-воспалительные заболевания простаты Купить в магазинах: Подробнее об акции [x]. Я читал эту книгу. Рецензии Отзывы Цитаты Где купить. Функции, дисфункции и их лечение в соответствии с Интегральной теорией. Венозные тромбоэмболические осложнения в акушерстве и гинекологии. Туберкулез мочеполовой системы является распространенным заболеванием, но диагностика, как правило, запаздывает.

Книга, которая лежит перед вами, начинается с глав, посвященных анатомии, физиологии, патофизиологии мочеиспускания. Авторы подробно останавливаются на.. Книга посвящена особенностям течения хронического уретропростатита, ассоциированного с хламидийной инфекцией. Подробно отражены методы диагностики состояния.. Перед покупкой вы сможете уточнить цену и наличие на сайте продавца. Вы так же сможете использовать различные варианты оплаты товара, наиболее удобные для Вас.

Информацию о способах оплаты и доставки Вы сможете узнать на странице магазина, после того, как перейдете по ссылке Купить Инфекционно-воспалительные заболевания простаты. Описание товара Большое влияние предстательной железы на жизнедеятельность мужского организма обусловлено важностью и разнообразием ее функций.

Характеристики Инфекционно-воспалительные заболевания простаты Вес:. Рекомендуем также следующие похожие товары на Инфекционно-воспалительные заболевания простаты Лечение больных туберкулезом мочевого пузыря и простаты Монография посвящена актуальной проблеме — адекватной коррекции осложнённых форм туберкулёза мочеполовой системы.

Туберкулезный спондилит в Западной Сибири Монография посвящена туберкулезному спондилиту - одной из тяжелейших форм туберкулезной инфекции.

На другой день Александр Бек

Это был откровенный жест беспомощности. Хрипловатым басом, окая, он произнес первую фразу:. Впрочем, до стилистики ли Горькому сейчас? Однако на большом политическом собрании Горький со времен Октябрьского переворота, кажется, лишь впервые выступал.

Западная Европа знает их. Приостановившись, Горький опять крякнул, махнул рукой — было видно, что он не находит выражений, недоволен, что его занесло к Колумбу, и, не развивая такого сравнения, явно скомкав мысль, заговорил, забухал дальше:. И живым неожиданным жестом как бы крутнул перед собой невидимый глобус. Брови вскинулись, совсем ясно проступили синие, с какой-то озорнинкой глаза. Пожалуй, эта улыбка, явственно выражавшая влюбленность в того, о ком шла речь, имела и еще некий оттенок. В ней точно читалось: Нет, я сказал бы, почти был: Петр Великий таким человеком для России.

Далее Горький опять затруднился, опять вертел о воздухе пальцами, не то ловя, не то вылепливая на глазах у всех какую-то нужную фразу. И тут же признался:. Опять слово ему не повиновалось. Он не сдержал слезу, затерявшуюся в крупной морщине, словно прокопанной от скулы к подбородку. И не стеснялся умиленности — той умиленности, какую в художестве не потерпел бы: А затем, месяц или два спустя, Горький попытался нарисовать Ленина штрихами писательского своего пера.

Тот ранний вариант литературного портрета заканчивался такими строками: Это маленькое изящное произведение вызвало резкий отклик Ленина. Однако, чтобы не впасть в грех упрощения и односторонности — быть может, самый опасный для задуманного нами труда. Это выдержка из письма Надежды Константиновны Крупской, посланного Горькому: Не проста, не выведена прямыми линиями история, которую нам предстоит воспроизвести. Что же, к делу!

Пусть эта зарубка, этот вечер 23 апреля года так и послужит началом нашей хроники. Юбилей происходил без юбиляра, Владимир Ильич не захотел выслушивать поздравительных речей, отверг все уговоры, назвал затею никчемушной. Передавали, что, высмеивая назначенное чествование, он обратился к самому себе по Чехову: Докладчиком выступил Лев Борисович Каменев, тогдашний председатель Московского Совета или, как в шутку говорили, лорд-мэр Москвы.

В этой шутке содержалось что-то меткое. Спокойные плавные жесты подошли бы представителю безукоризненно солидного, устойчивого дела. Осанку подчеркивал красивый постав головы, которую увенчивала русая, с отливом золота густая шевелюра, уже на висках с проседью. Линии столь же золотистых, с рыжей окаемкой, бородки и усов были мягки. Спокойно двигались белые породистые руки.

Мягкость, природное добродушие сквозили и в выражении голубых, выпуклых в меру глаз, взиравших сквозь пенсне. Военного образца коричневая куртка, именовавшаяся френчем, на нем как-то не замечалась, обмявшимися складками свободно облегала кругловатые плечи, плотную, склонную, как говорится, к полноте, но отнюдь еще не располневшую фигуру.

Каменев не обладал даром сильной самостоятельной мысли, и, вероятно, поэтому он, несмотря на эрудицию, юмор, острый, быстро схватывающий ум, ораторскую и литературную талантливость, оставался все же несколько безличным, бесцветным.

Вместе с тем он обладал редкой способностью резюмировать, подводить итог высказываниям, формулировать сложившееся мнение, не впадая в крайности, в пристрастия. И сплошь и рядом превосходно исполнял роль председателя или докладчика. Ушли, казалось, в дымку времена, дни семнадцатого года, когда он — в апреле и затем в октябре — схватывался с Лениным, получая в ответ нещадно разящие удары.

Мысль, воля, непримиримость Ильича сгибали Льва Борисовича. Со склоненной повинной головой он возвращался к Ленину. И теперь эпически спокойно, основательно, в духе своих лучших резюме произносил вступительный доклад к чествованию Ленина:. Я не хочу употреблять здесь, в родной семье борцов коммунистов, слов слишком широковещательных и слишком больших, но если все это сжать в одно-два слова, то это слово было бы, конечно, гениальная способность Владимира Ильича.

Фразы несколько шаблонны, уже стерты в обиходе, но пробивается живая теплота:. И вдруг выяснялось, что эта широкая историческая дорога пролетариата лежит там, где стоит Ленин. Что-то личное, не свойственное стилю Каменева, еще заметней возникает в его речи:. Перейдя к прежнему эпическому изложению, Каменев выделяет самые дорогие Ленину, заветнейшие мысли:.

Первые образцы революционного решения вопроса о власти были даны Владимиром Ильичем. Сейчас ни одной интонацией Лев Борисович не показывает, что в свое время и он отвергал эти идеи Ленина. Да, было и быльем поросло. Зато потом он, ничуть не поступясь солидностью, заново крестился, так сказать, в ленинской купели, стал как бы ревнителем ленинской теории государства.

Вот это абсолютное доверие, эта абсолютная уверенность, что каждый чернорабочий может взяться за государственное строительство, вот это и спасает наше дело. Среди слушателей находился Алексей Платонович Кауров, прибывший с Юго-Западного фронта делегатом Девятого партийного съезда, задержавшийся в Москве из-за болезни — он на пути в столицу подхватил еще гулявшую по стране жестокую хворь, что звалась испанкой, ходил, температуря, на съезд и был вдобавок наказан воспалением легких.

Лишь вчера выпущенный врачами на волю, он пристроился тут вместе с другими, кому не досталось места в зале, прямо на половицах сцены близ добротно сработанной трибунки, которая — дитя революции — не блистала лаком, была промалевана немудрящей морилкой. В том же углу расположились и стенографистки, порой недовольно шикавшие на теснившихся и к их столику безместных сидельцев. Доставалось и Каурову, иногда ворочавшемуся или по живости натуры общавшемуся шепотком с соседями. Ему здесь не привелось сбросить с плеч шинель — опоздав, он пренебрег раздевалкой, прошел напрямик, благо тут, в Московском комитете, как, впрочем, в те годы и повсюду, не было на сей счет строгостей.

Примостившись на дощатом настиле, он снял изрядно мятую военную фуражку, обнажив небольшую лысинку, образовавшую на самой макушке розовый правильный кружок среди льняных тонких волос. Белесый короткий зачес странно сочетался с густо-черными, точно нанесенными углем, бровями. Так перемешались, перепутались в нем черты отца, русского полковника, и грузинки матери.

Время от времени Кауров наскоро фиксировал в записной книжке некоторые, на его взгляд, чем-либо знаменательные, сказанные с трибуны слова. Придется, должно быть, и во фронтовую газету дать отчет о вечере, что называется, по личным впечатлениям. Как и притихшую аудиторию, Каурова растрогала нескладица горьковской речи, признание: Опять черкнув в записную книжку строку-другую, Алексей Платонович или, коротко, Платоныч, как в товарищеском кругу прозвали его посматривал на Горького.

Нечто чудесное… Да, возглавляемая большевиками революция отстояла, утвердила себя в вооруженной борьбе. Поле сражения в бывшей Российской империи — еще только в ней одной! Вот заполненные сплошь ряды.

Гражданская война наложила свой отпечаток на одежду. Галстуков — один, два, и обчелся. Там и сям кожаные куртки. И суконные, с накладными карманами френчи. Несколько красных косынок, повязанных вкруг женских голов, единственные яркие вкрапления. Еще не минуло и трех лет с тех пор, как Ленин вынужден был скрываться в шалаше, а ныне…. Нечто объяснимое… Нет, не по его велению произошла Октябрьская революция. История была ею беременна. Ленин это угадал, постиг. Если не танцевать от такой печки, конечно, ничего не уяснишь… Платоныч не раз в этаком духе излагал закономерность Октября в своих лекциях в армейской политшколе — он, нагруженный еще многими обязанностями, все-таки урывал время, чтобы вести там занятия.

Нежно-розовая, не тронутая морщинами кожа усугубляла моложавость его лица, охваченного седой, без единого темного волоска, густой шевелюрой и вольно разросшейся столь же белой бородой.

Он, когда-то подписывавший свои статьи в большевистских газетах броским псевдонимом Галерка, теперь шутливой ноткой развеял торжественную серьезность собрания:. Шутка дошла — дошла, наверное, потому, что в ней содержалась и правда.

Стенографистка условной закорючкой обозначила: Вместе с другими засмеялся и Кауров. А седовласый ветеран партии, участник множества политических драк, неизменно воевавший на стороне, как говорилось, твердокаменного большевизма, теперь, улыбаясь почти детской голубизны глазами, продолжал:.

Все мы, интеллигенты, действительно хлюпики, кроме товарища Ленина и некоторых других. Каурову в тот миг подумалось: Себя Платоныч к хлюпикам не причислял. Тем временем оратор, отрекомендовавшийся — в шутку ли, всерьез ли?

Я, товарищи, внесу добавление. Да, Ленин великий организатор с помощью Надежды Константиновны, своего самого…. Загремевшие отовсюду хлопки прервали речь. Все, не жалея ладоней, аплодировали. Поверх белой свежей блузки был, одет обыденный, что и на работе служил Крупской, темный, в полоску сарафан. На коленях лежали нервно сцепленные руки, давненько утратившие молодую плавность очертаний: Какие-то фразы пропадали в гуле.

Выразительно взглянув на председателя, стенографистка держала над тетрадью замершее, бездействующее сейчас перо. Кауров все же улавливал:. Платоныч вновь на нее поглядывал. Судьба в некотором роде обделила его.

Ему уже тридцать два года, но женщины — друга он доселе не обрел. Бывали, конечно, увлечения, но любви, такой, в которой сплелись бы, сплавились два существа, ему знавать не привелось. Кауров привык к этой своей доле, что в мыслях как-то связывалась с мытарствами революционера, с профессией, которой он себя отдал. И почти не задумывался о незадаче. Выступил на вечере и Луначарский, один из одареннейших людей ушедшего в историю времени, которое является и временем действия нашей драмы или, что, быть может, пока более подойдет, репортажа в лицах.

Пленительная легкость речи, будто самопроизвольно льющейся, сочность, сочетавшаяся с афористичностью, редкая щедрость ассоциаций, экскурсов в далекое и близкое прошлое, меткость наблюдений, необыкновенный талант характеристики, способность несколькими живыми штрихами дать почти художественный словесный портрет — таков бывал на трибуне божьей милостью народный комиссар просвещения Анатолий Васильевич Луначарский.

Воевавшая революция посылала его, превосходнейшего агитатора, и на фронты. Памятью об этом явились кадры кинохроники, изображавшие Анатолия Васильевича в красноармейской гимнастерке и грубых военных сапогах близ бронепоезда. На мясистом и вместе с тем тонко пролепленном носу прочно угнездилось пенсне в роговой темной оправе — так сказать, чеховское, хоть и без шнурка, но с предназначенным для него выступающим колечком.

Эти черточки как бы олицетворяли интеллигентность; может быть, даже чуточку богемную, вольно-литераторскую. Почему эта суровая расправа с врагами? Только потому, что это нужно для реализации высоких идеалов. По-прежнему восседая на полу, Кауров заворочался, посмотрел туда-сюда, даже себе за спину. Вот так штука — проглядел Кобу: К ним принадлежал и Кауров.

Однажды, еще в дореволюционном Питере, Коба, не склонный к излияниям, скупо ему сказал: Сие, впрочем, не было в новинку; словно бы презирая тщеславие, Сталин не любил, особенно в торжественных случаях, красоваться на виду, предпочитал побыть в тени.

Э, вон Коба выходит из-за кулис, из глубины, что заслонена перегородкой. Наверное, по свойственной ему привычке он там расхаживал, потягивая дымок из трубки. Да, на ходу спокойно прячет трубку в карман военных, защитного цвета брюк.

Из такого же военного сукна сшита куртка с двумя накладными верхними, на груди карманами, немного оттопыренными. Крючки жесткого стоячего воротника он оставил незастегнутыми — это придает некую вольность, простоту его обличию. Сапоги на нем тяжелые, солдатские, с прочно набитыми, ничуть не сношенными, крепчайшей, видимо, кожи каблуками. Широки раструбы недлинных голенищ. В конце прошлого года ему минуло ровно сорок лет. Малорослый, поджарый, он идет, не торопясь, но и не медлительно.

Чуточку сутулится, не заботится о выправке — этот штрих тоже будто говорит: Походка кажется и легкой и вместе с тем тяжеловатой — вернее, твердой — он ставит ногу всей ступней. Черные, на редкость толстые, густые волосы, возможно, зачесанные лишь пятерней, вздыблены над низким лбом.

За исключением лба черты в остальном соразмерны, правильны. Подходя к трибуне, Сталин вдруг увидел среди устроившихся на половицах сцены приметное лицо Каурова. Тускловатые, без искорок глаза Кобы выразили узнавание, под усами мелькнула улыбка — в те времена физиономия, да и повадка Сталина еще не утратила подвижности.

Его не встретили ни аплодисментами, ни какой-либо особой тишиной. Член Политбюро и Оргбюро Центрального Комитета партии, он, не блистая ораторским или литературным искусством, пользовался уважением как человек ясного ума, твердой руки, организатор-работяга, энергичнейший из энергичных. Ничего для себя, вся жизнь только для дела — таким он в те годы представал. Взойдя на приступку кафедры, он сунул за борт куртки правую ладонь, левую руку свободно опустил и, не прибегая к помощи блокнота или какой-либо бумажки, спокойно, даже как бы полушутливо, со свойственным ему резким грузинским акцентом заговорил.

Фразы были коротки, порою казалось, что каждая состоит лишь из нескольких слов. Однако слово звучало весомо — быть может, именно потому, что было кратким. Неотступно раздумывая впоследствии, много лет спустя над тем, как исказились пути партии и страны, да и над собственной своею участью, Кауров не однажды возвращался мыслью к тогдашнему, на вечере в честь Ленина выступлению Кобы.

Прорицал ли тяжелый взор Сталина схватку, борьбу, что разыгралась лишь в еще затуманенной, если не сказать непроглядной дали? Рассматривал ли, рассчитывал ли, готовил ли уже будущие смертоносные свои удары? Некогда, чуть ли не в первую встречу — это было весной года в буйно зеленевшем грузинском городке — обросший многодневной щетиной подпольщик Коба, беседуя с исключенным из гимназии юношей Кауровым, тоже членом партии, сказал:.

Когда знают двое, это уже не совсем тайна. Однако не лучше ли послушать речь Сталина на вечере, о котором мы даем отчет? Поэтому в кругу отборных партийцев Сталин мог себе позволить как бы вдобавок к статье, выражавшей поклонение Ильичу, затронуть кое-что, не предназначенное для газеты. Это скромность Ленина, признание своих ошибок. Не заботясь порой о грамматике, все в той же неторопливой, словно бесстрастной манере, без жестов Коба изложил следующее:.

Тогда стоял вопрос о бойкоте виттевской думы. Близкие к товарищу Ленину люди, а среди этих людей находились люди очень острые…. И как бы приобретало скрытую многозначительность. О Лозовском знали, что он еще в году возглавлял группу социал-демократов-интернационалистов и лишь несколько месяцев назад вернулся в РКП б.

В этом простом перечислении, далеком, казалось бы, от злобы дня, в этих фамилиях, которые будто только сейчас, сию минуту рождались в памяти не пользующегося никакой записью оратора, содержалось или, точнее, таилось что-то, заставлявшее внимательно слушать.

Так оно и было действительно. Но открылись прения, повели атаку провинциалы, сибиряки, кавказцы. Это произвело впечатление электрического удара.

Мы устроили ему овацию. Оборвав или, хочется сказать, обрубив фразу, Сталин левой рукой как бы отмахнулся, что-то будто сбросил. Таков был первый его жест. Отнюдь не размашистый, даже, пожалуй, не свободный, как если бы кто-то придерживал локтевой сустав, не давал воли. Правая рука за бортом кителя вовсе не двинулась. У Каурова, как, наверное, и еще у иных слушателей, безотчетно возникали смутные, точно пробегающая легкая тень, сопоставления.

Платоныч даже не позволил себе их осознать. Семерка… Речь Кобы не содержала ни малейшего намека на современную семерку или хотя бы пятерку — в те времена Политбюро состояло лишь из пяти членов Ленин, Троцкий, Крестинский, Каменев, Сталин и двух кандидатов Зиновьев и Бухарин. Было бы дико, неумно — ну прямо курам на смех! Попросту совпадение, случайное совпадение. Сталин меж тем перешел ко второму случаю. Тут он поведал некоторые подробности Октябрьского переворота.

Рассказал, что еще в сентябре Ленин предлагал разогнать так называемый предпарламент, сформированный правительством Керенского. Разогнать и захватить власть. У нас в ЦК в этот момент было решение идти вперед по пути укрепления Советов, созвать съезд Советов, открыть восстание и объявить Съезд Советов органом государственной власти.

Ни капли лицемерия никто не смог бы различить в спокойном его тоне, в правильных, исполненных силы чертах рябой физиономии. Он нс боится ни ям, ни ухабов, ни оврагов на своем пути, он не боится опасностей и говорит: Снова что-то покоробило Каурова. Но тон ровен, не ироничен. Впрочем, за Кобой водится такого рода, не открывающая себя интонацией, спокойная насмешливость. Или, может быть, он, доселе так и нс овладевший изгибами, тонкостями русского языка, лишь грубо обтесывающий фразу, негибко, плохо выразился.

Вероятно, он сейчас себя поправит. Нет, Сталин удовлетворился своим определением. И, несмотря на все требования Ильича, мы не послушались его, пошли дальше по пути укрепления Советов и предстали 25 октября перед картиной восстания. Хм… Что же это такое? Октябрьская революция, значит, совершена, так сказать, несмотря на ошибки Ильича? Что в ней заложено? Предупреждение, что не всегда надо слушаться Ленина?

И поработать собственным умом? Улыбаясь и хитро глядя на нас, он сказал: Это опять нас поразило. Эта простота особенно нас пленяла. Не закруглив речь какой-либо эффектной концовкой, не ожидая аплодисментов, как бы равнодушный к знакам одобрение, хвалы, верный себе, своей строжайшей схиме, он оставил кафедру, зашагал не быстрой, но и не медлительной, твердой походкой в глубину сцены.

Кауров тоже подключился к небурной волне рукоплесканий, заглушив копошившиеся в нем туманные сомнения. Случайно он опять взглянул на Крупскую. Надежда Константиновна сидела, уже не опустив голову, а выпрямившись, глядя па сцену. Суховатые сцепленные пальцы застыли на полосатой ткани сарафана.

Каурову почудилось, что ее глаза, которым базедова болезнь придала характерную выпуклость, сейчас словно прищурены. Да, стали явственней гусиные лапки у глаз. Каурову и это припомнилось впоследствии, много лет спустя, когда он раздумывал над большими судьбами, да и над собственной своей долей. И над давними-давними словами Кобы: Вскоре был объявлен перерыв.

Участники собрания хлынули в коридоры, на лестницу и в сени, тогда еще не именовавшиеся вестибюлем. Некоторые выбрались во двор, где темнели голые, с набухшими нераскрывшимися почками кусты и погуливал изрядно похолодавший к ночи ветерок. Лишь крайняя необходимость могла кого-либо принудить не остаться на предстоящее продолжение вечера.

Крупская только что позвонила Владимиру Ильичу, сообщила об окончании юбилейных речей, н он уже сел а автомобиль, едет сюда. Помост сцены в минуты перерыва обезлюдел. Вслед за другими, кто тут занимал стулья или, подобно Каурову, местечко на половицах, Платоныч, то и дело здороваясь с давними знакомыми, разговаривая на ходу с тем или иным, пошел за переборку, в примыкавшее к сцене помещение. Оно, хоть и обширное, казалось сейчас тесным. Там стояли и прохаживались, разносился гомон голосов, порой в разных концах вспыхивали раскаты смеха.

Немало известных в партии острословов, мастеров шутки оказалось здесь. Быть может, ради исторического колорита следовало бы выхватить, зарисовать еще несколько лиц, однако неотвратимые законы действия велят нам: Достав папиросу, Кауров пробирался к раскрытому настежь окну, возле которого сгрудились курильщики. И вдруг малоприметная боковая дверь распахнулась, оттуда чуть ли не прямо на Каурова быстро шагнул Ленин.

В одной руке он держал папку, другая уже расстегивала пуговицы демисезонного, с потертым бархатным воротником пальто, купленного еще за границей. Исконно российская кепка, служившая, видимо, со дней возвращения Ленина в Россию, покрывала его голову. В тени козырька был заметен живой блеск небольших глаз, прорезанных несколько вкось, словно природа здесь положила монгольский штришок, еще, пожалуй, усиленный приметными на худощавом лице выступами скул. Широкий нос, крупные губы, в уголках которых будто таился задор или усмешка, темно-рыжие, уже явно нуждавшиеся в стрижке, залохматившиеся бородка и усы — все это было не то профессорским, нс то мужицким, характерно русским: Он сдернул кепку, обнажив мощный лысый купол, впоследствии бесчисленно описанный.

Не раз в этих описаниях фигурировало имя мыслителя древности Сократа: Здесь, однако, просится в текст и свидетельство иного рода. Пусть читатель примет его вместо лирического отступления.

Обрати внимание на его упрямый, своевольный череп. Настоящий русский мужицкий череп с некоторыми слегка монгольскими линиями. Череп этот имеет намерение пробить стены. Быть может, он при этом расшибется, но никогда не поддастся. Владимир Ильич сдернул кепку и, не без досады крякнув, почесал в затылке. Кауров, сидел у Ильичей, как называли в эмиграции Ленина и Крупскую. В ту пору Андрей Платонович — или, по партийной кличке, Вано — был студентом политехнического института.

Выслеженный в Баку царской охранкой, едва не угодивший в полицейскую засаду, он по решению большевистского комитета распростился с городом нефти и, отсидевшись некоторое время в имении отца, полковника в отставке, раздобыл заграничный паспорт и махнул на чужбину.

В Льеже ему удалось выдержать экзамены, стать полноправным первокурсником физико-математического отделения, и с тех пор он наконец мог предаться математике, в которой с детства был силен, да и другим, к ней близким, его тоже манящим дисциплинам. Отец обеспечивал ему средства на жизнь. И все же Алексея одолела тоска-тоска по России, по революционной работе, по той дисциплине, что звалась партийной. Он, правда, и здесь, в эмиграции, постарался не оторваться от партии, вошел в льежскую большевистскую группу, иногда наезжал и в Брюссель, где дискуссионные схватки были более оживленными.

Однажды даже взял слово в дискуссии, когда некий бывший большевик произнес с трибуны: Первый — что у нас есть партия, второй — что в России произойдет революция! А затем вновь угрызался. Не расходится ли его слово с его делом?

Все сильнее тянуло в Россию. Отдав дань раздумьям, внутренней сумятице, Кауров обрел душевное равновесие, твердо решив: Возвращение не было для него особо затруднительным, ибо в доставшихся ему превратностях он, однако, оставался легальным, жил по собственному паспорту. Большевистский заграничный центр обосновался в те годы в Париже.

Кауров явился туда за поручениями. Ему на следующий день сказали, чтобы перед отъездом он зашел на квартиру Ильичей — улица Мари-Роз, четыре. Такое именование — Старик — прочно утвердилось за Ленивым. Тот и сам не раз письма друзьям заканчивал этак: И вот десять лет спустя в Московском комитете партии в комнате за сценой Кауров, уже наживший и круглую лысинку, и взлизы, подбирающиеся к ней, держа в руке военную фуражку с красной жестяной на околышке звездой, в шинели, которую наискось пересекает ремешок полевой сумки, вновь лицом к лицу с Ильичами.

Не раз в годы революции Алексей Платонович видел и слышал Ленина то издалека, то поближе, но лишь теперь впервые после краткого парижского знакомства с ним разговаривает. Оглянувшись на жену, Владимир Ильич опять обращается к Каурову:. Как у вас на сей счет обстоят дела? С тех пор еще учились? Кругом водворяется прежний живой шумок.

Нет, впрочем, нс совсем прежний — поглуше. Сунув кепку в карман пальто, Ленин непроизвольным движением крепко, словно бы с мороза, потирает руки. Потирает уже на ходу, быстро шагая. Вот кому-то он кивнул, с кем-то перебросился словом, приостановившись, фразой-другой и опять пошел широким скорым шагом. Алексей Платонович здоровается с Крупской. Она мягко, но, пожалуй, несколько рассеянно улыбается ему. Что-то, вероятно, стряслось в те немногие часы, протекшие с обеда, когда по обыкновению они сошлись втроем-то есть еще и Мария Ильинична, сестра Ленина в своей кремлевской кухоньке-столовой.

За обедом Ленин был ровен, шутлив; поев, играл с котенком; а сейчас не тот: Наверное, для стороннего взгляда останется неприметным это состояние Ленина, скачок внутреннего его накала, ведь он и обычно-то порывист.

Крупская, однако, разгадывает проникновенней. Даже походка его чуть изменилась, корпус, как в беге, слегка вынесен вперед.

Таким он бывал в самые значительные, в решающие дни. Из-за чего же теперь взволнован? Конечно, причина не в этом вот юбилейном вечере, который он вышучивал. Но в чем же? Не приключилось ли чего на заседании Совнаркома, где только что он председательствовал?

Или, может быть, она ошиблась? Может быть, ей лишь мерещится, что Ильич как-то особенно заряжен? В углу у вешалки Ленин энергичным движением высвобождается из своего пальто. Нечаянно пальто увлекает за собою и рукав расстегнутого пиджака. Ленин на какие-то мгновения остается в жилете и в голубоватой линялой сорочке. Мягкий манжет аккуратно стянут запонкой.

Воротник тесно с помощью цепочки прилегает к проглаженному темному галстуку. Видно, как широка, объемиста грудная клетка. Ткань сорочки обрисовывает мускулистые, дюжие выступы плеч. Прозванный еще в свои молодые годы Стариком, он и сейчас, когда стукнуло полсотни, отнюдь не стар.

Атлетическое его сложение как бы предвещает, что он еще долго будет этаким же крепышом, здоровяком. Чудится, нет ему износа. У Платоныча, неотрывно глядящего на Ленина, мелькает мысль: Усмехаясь собственной оплошности, Ленин быстро надевает пиджак. Его уже обступили, поздравляют. Он, выставив перед собой широкие короткопалые ладони, этим картинным жестом защищается, отказывается принимать поздравления. И вдруг громко разносится его, всем тут знакомый, с характерной картавостью голос:. Гово-о-ят, возвели и меня в идеалисты.

Луначарский, с кем-то оживленно разговаривавший, круто оборачивается и, придерживая покачнувшееся на мясистом носу пенсне, умоляюще опровергает:.

Взрыв хохота прерывает его уверения. Выясняется, что вовсе не Ленин обратился к Анатолию Васильевичу. Это сделал, подражая с удивительным искусством говору Ленина, записной шутник, чернявый подвижный Мануильский, автор множества анекдотов, наделенный и талантом имитатора. При случае он разыгрывает целые сценки в лицах, изумительно копируя любой голос и повадку.

Роль Владимира Ильича является одним из коронных номеров его репертуара. И уж так повелось: Ленин осуждающе покачивает лобастой головой. Но явился же он сюда не для того, чтобы наводить скуку. Вновь непроизвольно потерев руки, он и качает головой, и улыбается. Покрасневшему Анатолию Васильевичу тоже не остается ничего более, как рассмеяться. Шутка Мануильского, раскаты хохота заставили почти всех обернуться. Лишь Сталин мерно шагал к противоположной стене. Только пыхнул дымком из трубки. Видна его сухощавая, облегаемая военной, со стоячим воротником курткой сутуловатая спина.

Меж тем несколько кудлатый, с темной щеточкой усов, весь как бы на шарнирах, Мануильский не унимается, некий бесенок подбивает его отколоть новое коленце.

Озорно посмотрев на Сталина, он опять искуснейше воспроизводит грассирующий говорок:. Уже на кончике языка повисло: Вдруг непревзойденный имитатор запинается. К нему с неожиданной, будто кошачьей легкостью повернулся Коба, вперил тяжелый взор. Черт возьми, каким нюхом Коба разгадал, что ему в спину нацелена стрела? Затылком, что ли, видит? Глаза Сталина сейчас недвижны, в карей радужке явственно проступил отлив янтаря. Под этим взглядом Мануильский на миг, что называется, прикусывает язык.

Однажды этот весельчак уже имел случай убедиться, что со Сталиным лучше не шутить. Охрана в теплушке, дежурные пулеметчики на бронеплощадке на всякий случай прикрывали поезд. В хвосте двигался вагон Мануильского, которому была тогда поручена горячая работа чрезвычайного комиссара продовольствия в районе Украины и прилегающих южных областей. В пути Мануильский коротал вечерок у Сталина в его вместительной, по вагонным масштабам, столовой.

Туда сошлись некоторые близкие Сталину люди, сопровождавшие его. За стаканом вина Мануильский разыгрался. Кого только он в тот вечер не показывал! Начал с Троцкого, воспроизвел металлически чеканный голос, сумел даже, как божьей милостью иллюзионист, достичь того, что присутствующие вдруг словно узрели несколько высокомерный профиль Троцкого, профиль не то Мефистофеля, не то пророка.

Эффектные сценки с участием Троцкого вознаграждались хохотом. Удались на славу и другие импровизации-перевоплощения. И разошедшийся, слегка под хмельком гость талантливо в нескольких эпизодах сыграл Сталина. Каким-то фокусом заставил глаза утратить блеск. Сталин, сунув руку за борт френча, диктует телеграмму: Пусть Мануильский даст телеграфное распоряжение своим уполномоченным не захватывать наших продовольственных грузов и мануфактуры, не противодействовать приказам Сталина.

Копию за номером мне, Сталину. Распрощавшись, вернувшись к себе, Мануильский сладко уснул под убаюкивающее постукивание, покачивание вагона. Утром еще сквозь дрему он неясно ощутил странно долгую тишину и неподвижность. Оказалось, его вагон отцеплен, стоит в тупике на какой-то глухой станции.

С того времени Мануильский уже не рисковал шутить со Сталиным. Теперь поддался было соблазну, но, встретив взгляд Сталина, осекся. И в мгновение перестроился. Восклицание, имитирующее голос Ильича, прозвучало так:. Изволили засаха-аинить наше госуда-а-ство? Сп-я-ятали в ка-а-ман бю-о-ок-аатизм? Давно замечено, что артист в сфере своего таланта предстает человеком более тонкого, более проникновенного ума, чем в повседневности.

Это следует в какой-то мере отнести и к Мануильскому. Коротенькое восклицание угодило, что называется, в точку. Не распознавший подвоха, Каменев благодушно возражает:. Сдается, все тело участвует в этом приступе безудержного смеха, ноги пружинят, приподнимая и вновь опуская раскачивающийся туда и сюда корпус. Опять смеются и вокруг. Слышно, как Ленин, еще рокоча, выговаривает:. Выдавать теперешнюю нашу республику за образец — это такая, гм, гм, снисходительность, из-за которой в один прекрасный день нас с вами повесят.

Но такое лыко нам в строку не поставят, если не заважничаем. Они встали рядом, приблизительно равного роста, один — пятидесятилетний, в послужившем опрятном европейском костюме, не расставшийся во все годы российских потрясений даже с жилеткой, с запонками, с цепочкой в косых срезах воротничка, живо поворачивающий туда-сюда отсвечивающую крутизну лысины, другой — на девять лет моложе, в одежде фронтовика, на вид невозмутимый, с копной отброшенных назад черных толстых волос над узким лбом.

Из внутреннего пиджачного кармана Владимир Ильич достает сложенную вчетверо бумагу, которую час-полтора назад ему привез мотоциклист или, как тогда говорилось, самокатчик, развертывает и без слов подает Сталину. В сообщении говорится, что сегодня, 23 апреля, на Западном фронте вторая и третья галицийские бригады, ранее перешедшие к нам от Деникина, подняли восстание в районе Летичева, то есть на стыке й и й армий, и повернули оружие против советских войск.

На этом участке фронта образовался опасный разрыв. Для подавления мятежа в район Летичева направлены резервы обеих наших армий. Прочитав, Сталин поднимает голову. Ничто в его лице не изменилось. Не разглядишь душевных движений и в жесте, каким он возвращает бумагу Ильичу. Обоим отлично известны ходы и контрходы в попытках закончить миром войну с Польшей. Воинственный, верующий в свою историческую миссию, глава Польского государства Пилсудский, соглашаясь на переговоры, вместе с тем отклонил предложение установить перемирие на советско-польском фронте.

Там как бы в предзнаменование близкого конца войны уже много недель не было боев, но… Но Ленин еще с февраля, когда обозначился разгром Деникина, требовал перебрасывать и перебрасывать войска на усиление Западного, словно бы тихого фронта.

Как раз сегодня Первая Конная армия, прославившаяся в боях на юге, сосредоточенная под Ростовом, выступила в тысячекилометровый марш на запад.

А теперь вот галицийские бригады, занимавшие изрядный отрезок фронта — можно угадать безмолвный комментарий Ленина: Польские войска еще нс двинулись в брешь, как бы не реагировали.

Однако не последует ли удар завтра-послезавтра? Вот и вся беседа. Раздается настойчивый приглашающий трезвон. Достав карманные часы, Ленин кидает взгляд на циферблат. Уже и отсюда, из-за кулис, гурьбой тянутся в зал. Кауров бросает окурок в урну-пепельницу и пристраивается к покидающей кулисы череде. Никто, кроме Кобы, не называл так Каурова. Но Сталин когда-то, еще в дни русско-японской войны, наделил его такою кличкой и с удивительным упорством иначе не именовал.

Да, сейчас неподалеку спокойно, как бы вне спешки, толкотни, стоит улыбающийся Сталин. Несколько лет — с памятного го им не доводилось этак вот увидеться, перекинуться словцом. Крепкое рукопожатие точно возрождает давнишнюю дружбу. Кауров, как ему случалось и прежде, делает некое усилие, чтобы выдержать тяжеловатый пристальный взгляд Сталина. И тоже смотрит ему прямо в глаза — узкие, миндалевидного, унаследованного с кавказской кровью сечения, цвет которых обозначить нелегко: Кауров кратко сообщает про свои злоключения: Загляну туда-сюда, наберу литературы и, наверное, послезавтра в путь.

Каурову приятно это слышать: Коба знает, помнит, где работает его давний сотоварищ. Кто-то подходит к Сталину, обращается к нему. Тот неторопливо и вместе с тем живо отказывается:. Наклонившись, Сталин достает из широкого своего голенища блокнот или, верней, военную полевую книжку. Эта простецкая солдатская манера использовать раструб сапога вместо портфеля опять-таки нравится Каурову. Полистав книжку, помедлив, Сталин говорит:. Во всяком случае, памятник не выдержал крепких морозов. Может быть, это прародителю и поделом: Но и в этой тяжеловатой его шутке опять словно таится некий второй смысл.

Сквозь переборку в почти опустевшие кулисы врывается громыхание аплодисментов, в зале увидели Ленина. А сам, нашарив в кармане карандаш, что-то помечает на раскрытой страничке, складывает книжку, сует за голенище. И остается за кулисами. Аудитория и смеется и аплодирует.

Ленин, не выжидая тишины, демонстрирует присланную ему сегодня в подарок карикатуру двадцатилетней давности, изобразившую тогдашний юбилей Михайловского — одного из столпов народничества. Среди поздравителей нарисованы и русские марксисты. Пустив карикатуру по рукам. Ленин быстро ведет далее свою речь. Пожалуй, ее можно счесть несколько разбросанной, не подчиненной единому архитектурному каркасу.

Вот будто вне какой-либо связи с началом оратор обращается к строкам Карла Каутского, тоже давнишним, поясняет:. Кауров, опять присевший на помост близ стенографисток, видит на краю кулисы Кобу, уже надевшего шинель. Суховатая рука держит на весу еще не донесенную к черноте зачеса меховую шапку. Ленин читает дальше выдержку из Каутского:.

Этой цитатой Ленин как бы пополняет арсенал доводов, которые он, взыскательный к себе марксист, без устали отыскивает в обоснование исторической правомерности того, что совершилось в России. Вместе с тем в статье, приводимой Лениным, русский марксизм, русская пролетарская партия уже предстают вступившими в пору возмужалости.

Нагляден убыстренный шаг истории. Почти всегда выступления Ленина содержат нечто поражающее, не вдруг усваиваемое, кажущееся иной раз неуместным. Такова и его сегодняшняя речь. Под рукоплескания, скорей раздумчивые, нежели бурные, он покидает трибунку, которую занимал не более десяти минут.

Владимир Ильич поворачивает к ней голову в нахлобученной кепке. Ведь о Польше он на минувшем вечере ни словечком не обмолвился. На следующий день выдалась теплынь. Перевалив, как говорится, за обед, пригревало апрельское солнце. Алексей Платонович, войдя в Александровский сад, пролегший у одной из стен Кремля, сверился с карманными часами.

Стрелки показывали чуть больше половины третьего. Что же, придется, значит, около получаса подождать. По склонности южанина, он облюбовал скамью на солнцепеке, сел, распахнул шинель, освободил от фуражки светлые волосы, вытянул ноги, сегодня немало походившие. Уличная пыль сделала матовыми, припудрила головки высоких сапог, что утром он по привычке наваксил, начистил.

Здесь, под Кремлевской стеной, было по-апрельски сыро. Редкие трамваи с железным скрежетом поворачивали на закруглении, ведущем к Красной площади. Сад еще не зазеленел.

Палая прелая листва прошлых годов, которую тут не трогали тогда ни грабли, ни метла, лишь кое-где пробита острыми стебельками молодой травы. Высились голые, с набухшими почками вековые липы — и врассыпную, и вдоль главной аллеи. Странная расцветка — малиновая, фиолетовая, пунцовая — еще пятнала, хотя и поблекнув, могучие стволы. Их раскрасили — Каурову довелось про это слышать — левые художники почти два года назад.

Было известно, что Владимир Ильич вознегодовал, увидев размалеванные липы. Однако краску отмыть, стереть не удалось. Лишь постепенно это делали дожди да колючий снег поземки. На аллее громоздилась бесформенная куча обломков. Из-под нее проглядывал угол каменного постамента. Это и была, как догадался Кауров, растрескавшаяся, разрушившаяся на морозе фигура бестрепетного якобинца, звавшегося Неподкупным, сраженного заговорщиками. Лишь позже из мемуарных свидетельств Кауров узнал, что у этой скульптуры, еще целой, любил посидеть Ленин, когда он — до ранения — выходил, по ночам из прогулку сюда в сад.

Две девушки в красных косынках — такие косынки стали в ту пору модой революции быстро прошли мимо Каурова. Прошли и оглянулись на светлоголового, со смолисто-черными бровями, с хрящеватым острым носом пригожего военного.

Снова взглянул на часы. Мамы разных возрастов, а также и бабушки присматривали за малышами, порой еще в пеленках. Сюда были выведены и ребята, очевидно, детдомовцы, в одинаковых курточках темной фланели.

Впрочем, Алексей рано перестал быть мальчуганом. Да и забавы подростка недолго увлекали его. Пожалуй, тут течение нашего повествования делает уместным поворот в прошлое. Автору посчастливилось уже в нынешние годы, то есть во второй половине века, встретиться с Кауровым, семидесятилетним ветераном партии, посчастливилось познать его доверие, занести в свою тетрадь все, что он поведал.

Выберем из этой тетради страницы, где рассказано о знакомстве, о встречах, отношениях Каурова и Кобы. Однако в нижеследующей сценке, что служит завязкой, Коба еще нс предстанет глазу. Летний вечер в Тбилиси — этот главный город Грузии значился в Российской империи Тифлисом.

Явочная квартира на уходящей в гору узкой улочке. В комнате за кувшином вина и миской фасоли беседуют двое. Один из них Алексей Кауров. Он здоровяк, румянятся загорелые щеки. Глаза, серые с искоркой, серьезны, одухотворены. Уже исключенный из гимназии, определившийся как революционный социал-демократ, сторонник Ленина, он приехал сюда на день-другой, чтобы от имени кутаисской молодой группы большевиков договориться по важным вопросам с Союзным, то есть общекавказским комитетом, который тоже разделял большевистскую позицию.

Кауров дельно, горячо говорил о закипающих в Кутаисском округе крестьянских волнениях, о революционном подъеме городской молодежи, доказывал, что следует распустить нынешний Кутаисский комитет, немощный, поддерживающий меньшевиков, и назначить новый, большевистский, боевой.

Юношу слушал степенный бородатый грузин, не забывавший, кстати сказать, обязанностей гостеприимного хозяина. За бородачом утвердилось прозвище Папаша, хотя ему тогда еще не стукнуло и сорока. Последовал за Лениным при расколе партии. На роль теоретика никогда не претендовал, не литераторствовал.

Заслужил славу безукоризненно чистого, честного революционера. Его моральный авторитет был непререкаем. Папаша задавал вопросы, присматривался к гостю, порой склонял набок голову и почесывал шею. Почесывал и раздумывал, что-то взвешивал. С прежним комитетом мы действительно каши не сварим. Но, может быть, удастся перетянуть того-другого на свою сторону. Возможно, надо бы кого-нибудь оставить и для преемственности. И когда же получим права комитета? Он некоторое время в работе не участвовал.

Предложил сделать грузинскую партию самостоятельной. Свой Центральный комитет и тому подобное. Он обиделся, не показывался месяца три. Там он послал к черту национализм! На этом и подвели черту. С кем не случается? Разговаривая, Папаша прихлебывал слабое розовое вино, да и по-прежнему не забывал обязанности гостеприимства. Несуетливый, приятный в общении, бородач еще несколькими фразами охарактеризовал Сосо.

Проверен в серьезных делая. Есть у него и немалый марксистский багаж. Упорный, энергичный, отважный профессионал революционер. Первая встреча с посланцем из Тбилиси, с человеком, который почти девять лет спустя избрал себе фамилию Сталин, отчетливо запомнилась Каурову.

Явкой служил кутаисский городской парк. Сухой восточный ветер, еще усиливавший томительно знойную жару, гнавший пыль по невымощенным улицам, пробирался сквозь заслон инжировых деревьев, каштанов, магнолий, барбариса сюда, на аллеи и тропки.

К Алеше, кружившему около клумб, где белые цветы табака еще оставались по-дневному поникшими, подошел малорослый худенький лохматый незнакомец. Откинутые назад, не стриженные давно волосы — толстые, как приметил Кауров — возлежали беспорядочными прядями на непокрытой голове.

Бритва давненько не касалась подбородка и щек, поросших черной, с приметным отливом рыжины, многодневной, но не густой, словно бы разреженной щетиной, Уже потом, в какую-то следующую встречу Кауров смог рассмотреть, что скрытая зарослью кожа нещадно исклевана оспой. Сейчас он вопросительно глядел на подошедшего, ожидая, чтобы тот произнес условную фразу-пароль. Обращенные к Каурову запавшие глаза отличались каким-то особенным цветом — такой свойствен жареным каштанам, что обладают не блеском, а, по русскому словечку, туском.

Кроме того, сквозила и легкая прожелть. Однако выражение глаз было веселым. Неизвестный безмолвно показал взглядом на гуляющих. Действительно, здесь в центральном круге парка прохаживались парочки и группы, в большинство при участии офицеров во фронтовых, защитной окраски фуражках.

Некоторые, прихрамывая, опирались на костыль или палку, у иных черная подвязь покоила раненую руку — русско-японская война, идущая в далекой Маньчжурии, населила город множеством привезенных сюда раненых, сделала вдруг его тесным.

Кауров в мыслях тотчас признал его правоту. Так с самого начала обозначились их отношения: Они молча зашагали в темноватую глубь парка. Кауров имел время внимательно рассмотреть спутника. Кончик четко вылепленного носа кругловат, однако чуть раздвоен ложбинкой, уничтожающей это впечатление кругловатости. Губы нисколько не расплывчаты. Твердо прорисован и увесистый сильный подбородок, просвечивающий из-под волос. Эту мужественную привлекательность, однако, портил низкий лоб — столь низкий, что сперва Каурову даже почудилось, будто верхняя доля скрыта хаотическим зачесом.

Убедившись в ошибке, он, впрочем, тут же нашел оправдание этой некрасивости, воспринял ее как мету простолюдина. Одеждой незнакомец почти граничил с оборванцем: Засаленный ворот рубахи был расстегнут, ей явно не хватало пуговиц. Но он и тут удержался от осуждения.

Наверное, этому человеку доводится ночевать и под открытым небом. Да, под мышкой у того сверток-шерстяная легкая четырехугольная накидка, которая может служить и чем-то вроде пальто, и одеялом. По внешнему облику, по физиономии, лишенной черт интеллигентности, он мог легко сойти за бродячего торговца фруктами. На глухой тропке отыскалась пустующая скамья. Ее наискось делила пробившаяся где-то сквозь листву полоска вечернего солнца.

Вот и произнесены необходимые условные слова. Затем приехавший без околичностей заговорил о деле. Сообщил, что назначен членом Имеретинско-Мингрельского комитета партии. С меньшевиками вконец размежевались? Или еще надеетесь ужиться? Он не повысил голоса, нотка была, однако, повелительной. Мы обязаны сколотить строго конспиративную, а не какую-то полулегальную организацию. Борьба нам предъявляет ультиматум: Кауров вспомнил выведенного писателем героя — это был мужественный горец-бедняк, неизменно благородный, ловкий, безупречно верный в дружбе, непреклонный рыцарь справедливости.

Это, пожалуй, дешевая приманка. Однако поддерживаю решимость достойными примерами. Это торжественный вечер в честь пятидесятилетия Ленина. Сидят даже на краю помоста, предназначенного для президиума и ораторов. С виду Горький угрюм, бритая, с шишкообразными неровностями голова наклонена, впалые глаза затенены насупленными кустистыми бровями. В зале тихо; Горький, ухватившись обеими руками за ободки кафедры, молчит. Лишь двинулись, проступили желваки. Потом шевельнулись обвислые моржовые его усы, окрашенные над губой многолетним, дегтярного тона осадком никотина.

Усы шевелятся, будто он уже начал говорить, но голосовые связки, как можно понять, стиснуты спазмом волнения. Стали видны большие на удивление его ноздри. Проглянула и синева глаз. Все еще хмурясь, он неловко подвигал костлявыми плечами и развел длинные руки. Это был откровенный жест беспомощности. Хрипловатым басом, окая, он произнес первую фразу:. Впрочем, до стилистики ли Горькому сейчас? Однако на большом политическом собрании Горький со времен Октябрьского переворота, кажется, лишь впервые выступал.

Западная Европа знает их. Приостановившись, Горький опять крякнул, махнул рукой — было видно, что он не находит выражений, недоволен, что его занесло к Колумбу, и, не развивая такого сравнения, явно скомкав мысль, заговорил, забухал дальше:. И живым неожиданным жестом как бы крутнул перед собой невидимый глобус. Брови вскинулись, совсем ясно проступили синие, с какой-то озорнинкой глаза.

Пожалуй, эта улыбка, явственно выражавшая влюбленность в того, о ком шла речь, имела и еще некий оттенок. В ней точно читалось: Нет, я сказал бы, почти был: Петр Великий таким человеком для России. Далее Горький опять затруднился, опять вертел о воздухе пальцами, не то ловя, не то вылепливая на глазах у всех какую-то нужную фразу.

Музей революции Александр Архангельский

И речь отнюдь не идет о плагиате! Просто это такой художественный метод и Александру Архангельскому в нем, вероятно, было комфортно. Вместе с примкнувшей к ним Основной Проблематикой — иногда возникает впечатление, что пункты этой Проблематики специально вписаны в текст, как ключевые слова в процессе seo-оптимизации.

Ладно бы Арктика, но коты!.. На эти пункты целевая аудитория взрослая российская интернет-активная интеллигенция реагирует рефлекторно, как собака доктора Павлова, а на распространение вне этой группы, автор, похоже, не очень рассчитывал. Или рассчитывал — но не рассчитал. Но вот не превращаются они в компьютерные модели. И может быть, как раз из-за наличия того трудноуловимого компонента, который отличает настоящий музей от виртуального — а именно созданием последних и занят главный герой романа Александра Архангельского.

Кстати, старик-патрон его не понимает… Второй момент, о котором нельзя не сказать и который относится к сугубо технической стороне: Конечно, иметь возможность выпустить книжку в электронном виде и самому её продавать, не отдавая права на е-версию издательству, это очень современно и продвинуто.

Но всем мало-мальски пишущим людям известно, что собственный текст вычитать от и до совершенно невозможно. И такие опечатки, которые по-простому, без отточия, не приведешь на приличной площадке. Конечно, это случайность — но именно она показывает нам слабые стороны свободного электронного издания книг. Которые, возможно, в будущем удастся преодолеть. А пока остается посетовать, что пусть не самая мощная и глубокая, но, безусловно, сильная и небездарная книга выглядит порой небрежно и теряет очки из-за отсутствия серьезной редактуры.

Это может прозвучать странно, наивно — но это так. В первую очередь — интересная. Её интересно читать, разворачивать сплетения по-змеиному скрутившегося сюжета, узнавать по отдельности персонажей, наблюдать за ходом основной истории а с какого-то момента ловить себя на том, что уже теперь и не ясно, какая — основная. При всей рафинированности темы — музеи, церкви, куклы ручной работы, ученые-гуманитарии — она увлекает по-настоящему.

А это, согласитесь, дорогого стоит, поскольку встречается не так часто, как хотелось бы. Можно почерпнуть много любопытного, а для нероссиян — понять, чем на самом деле дышат их российские друзья, партнеры и коллеги. Когда же этот батюшка начнет…. Людей становилось все больше. Рядом с унылой Валиной родней плечом к плечу стояли Паша, Сёма и Виталий, как послушные большие мальчики. Затянутая в черное Тамара Тимофевна бодро взобралась на солею и демонстрировала полную готовность петь, читать, прислуживать: По темным углам расползались тетеньки-экскурсоводы, тетеньки-смотрительницы, тетеньки-фабричные.

Подтянулись горничные из отеля; шеф-повар, безразмерный мохнатый грузин, по-крестьянски мял в руках шерстяную шапочку; за поваром, как за стеной, прятались смущенные киргизы, а поодаль от киргизов, словно ими брезгуя, мрачно сгрудились старухи из деревни. В проеме открытых дверей он увидел тех самых круглоголовых узбеков, которые дорыли яму, а теперь хотели попрощаться с хозяйкой хозяина, но в церковь войти не решались….

Почти все благочинно крестились, даже какой-то узбекский малыш попытался подражать молящимся, и смешно провел рукой по телу, как будто почесал его крест-накрест.

Надо бы и Шомеру перекреститься, такой уж тут обряд, но невозможно, это будет театральщина… Он повыше поднял толстую свечу, прочно взял ее обеими руками, как древко, и всем продемонстрировал, что руки заняты.

Отец Борис служил торжественно, но просто, равномерно клацал кадилом, четко и раздельно произносил слова. Его Тамара Тимофеевна старалась, пела искренне и хорошо.

Голосок у нее, конечно, не ахти, но честный и ровный, без этого старушечьего дребезжания. Закрываясь от мыслей о смерти, Теодор пытался размышлять. Все-таки церковники — психологи, они знают, что испытывает человек, который встал у края гроба, так похожего на маленькую лодку. Любил не любил, помогал не помогал, чист не чист, а больше ничего уже не поменять, эта лодка отплывает навсегда; он цепляется за край, не хочет отпускать, и все равно отпустит.

Но если ему тихо напевать одно и то же, помилуй мя Боже, помилуй мя Боже, помилуй мя Боже, это действует как колыбельная, баю баюшки баю, баю баюшки баю, баю баюшки баю. Младенец успокоится и перестанет плакать, и уснет, и будет ему снится тот счастливый нереальный мир, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная.

Отец Борис сгреб в ученическую стопку Евангелие, требник, поминальные записки и пошел в алтарь. В храме стало мучительно тихо, рыхлые свечи, принесенные из дома деревенскими, щелкали, отплевывая сгустки воска. Священник неспешно вернулся, встал у Валиного изголовья, подпер подбородок крестом, как узбеки подпирали черенками лопат, и заговорил. С первой же своей минуты человек готовится к уходу.

Можно в жизни избежать болезней, неудач, но смерти никто не избегнет. Мы прячемся от этой мысли, суетимся, строим планы, а все равно однажды приходит пора.

И никакие грандиозные дела, никакие подвиги нам не помогут. Нет больше прошлого, настоящее окончилось, так и не начавшись, а про вечность мы пока что ничего не знаем….

В начищенном, как самовар, паникадиле, округло и растянуто отображались окна; солнечные зайчики бегали по жесткой потертой фелони, из которой проводками торчали кончики золотого шитья. Теодор ловил себя на том, что слушает — не слушая; он чувствовал торжественность момента, чуял погребальный запах хвои, гвоздик, и еще чего-то ледяного и опасного, а в то же время в голову лезли всякие глупые мысли.

Выключил он утюг, или все-таки не выключил. Вчера Иван Саркисович весь день не отвечал, наверное, он сердится за Иванцова. Проклятый утюг, и дернул же его черт именно утром подглаживать брюки, нет чтобы с вечера…. Когда рождается младенец, он кричит от ужаса. Потому что не знает, как жить за пределом утробы. К нему бросаются медсестры, обтирают, заворачивают в теплое, кладут на грудь роженице. Он чувствует, что это его мама, и сразу утешается. Ей в первые минуты одиноко, страшно, и помочь ей может лишь наша с вами любовь.

Мы ей сейчас напоминаем, что она не одна, что мы любим ее и помним, просим простить все обиды и сами ей прощаем все. Не бойся, душа, подожди, Бог милостив, ты будешь с Ним. Мы тебе недодали любви при жизни, пусть она будет с тобой после смерти. Сёме напомнить про пожарный кран. Двери столярные, створчатые, с медными замками. Столы простеночные, деревянные, покрыты ножки золотом, а крышки лаком.

Шкаф о трех полочках…. Шомер подошел к жене, поцеловал ее в остекленелый лоб, погладил неживые волосы, и отошел, чтоб не мешать другим. Вдруг за открытыми дверями храма послышался автомобильный рык, мотор всхрапнул, как лошадь, и затих; кто-то властно раздвинул узбеков и прошествовал внутрь.

Епископ плотно обнял Теодора, похлопал его по спине, шепнул: Хотя зачем ему очки? Было время, он чаще крестил, чем отпевал, мог шпарить чин крещения подряд, не сокращая; обожал пошутить, когда какая-нибудь крохотуля ором заставляла мамку встать: Но архиереев на крестины не зовут, по глупости считая недостойным звания епископа; зато на похороны — пожалте, ваше вашество.

Так что чин крещения он помнит плохо, всякими рывками и обрывками. Но прощальную молитву знает наизусть, нутром. И все равно надевает очки, строго взглядывает на прихожан, и опускает глаза в свой любимый малюсенький требник. Он привычно просунул руку сквозь прорезь в карман — карман был безупречно пуст. Порылся в другом — ничего. Народ беспрекословно ждал, а епископ испуганно шарил в карманах, как третьеклассник, потерявший ключи.

Потому что с ужасом осознавал, что молитва взяла — и забылась. Въевшиеся, вросшие в него слова отслоились от старческой памяти. Продолжая излучать величие, Петр сурово посмотрел на Подсевакина, и надежный секретарь не столько понял, сколько ощутил, в чем дело. Бежать в алтарь, искать молитвенник — долго, народ начнет шушукаться, исчезнет правильный настрой; в голове у Подсевакина сверкнула мысль: Экран покрылся буквами, похожими на угревую сыпь. Ярослав протянул телефон Вершигоре.

Экран немного бликует, но в целом, как ни странно, буковки все так же стекаются в слова, слова вытягиваются в предложения, а из них сплетается молитва.

Только палец Подсевакина мешает; он то и дело подвигает текст. Владыка взял из рук отца Бориса маленький кулек и посыпал из кулька песком на тело Валентины, вложил ей в руки бумажку с красно-черными резными буквами и блеклой печатной картинкой, похожую на старый пропуск в государственное учреждение, предложил родным и близким попрощаться с покойной. Тамара Тимофеевна прямым, как стрелка, голосом, затянула про вечную память. Кандальное позвякивание кадила, горячий, сладко пахнущий туман, и сквозь него текут живые голоса….

И тут уж Теодор не совладал. Он зарыдал, как маленький: К нему подбежали Галина, племянники, стали обнимать и гладить, он больше не хотел их презирать, не такие уж они плохие. Все больше людей читают портал "Православие и мир", но средств для работы редакции очень мало.

В отличие от многих СМИ, мы не делаем платную подписку. Мы убеждены в том, что проповедовать Христа за деньги нельзя. Правмир — это ежедневные статьи, собственная новостная служба, это еженедельная стенгазета для храмов, это лекторий, собственные фото и видео, это редакторы, корректоры, хостинг и серверы, это ЧЕТЫРЕ издания Pravmir. Так что вы можете понять, почему мы просим вашей помощи. Например, 50 рублей в месяц — это много или мало? Для семейного бюджета — немного. Для Правмира — много.

Если каждый, кто читает Правмир, подпишется на 50 руб. Это поминовение усопших ведет свое начало со времен апостольских. Пятидесятница, Проповедь на Евангельское чтение, Христос непременно найдет тебя, что бы ты ни…. Женщина родила малыша после 16 выкидышей и 10 лет планирования.

Ежедневное интернет-издание о том, как быть православным сегодня. Помочь Правмиру Подписаться на рассылку.

Счастья много не бывает. Навигация Новости Документы Аналитика и комментарии. Православные молитвы, молитвы святым, утренние и вечерние молитвы Поминовение усопших Икона: Жизнь после смерти Про смелых и больших людей Православная кухня Постные блюда Блиц-опрос. Наука и вера Философия. Фото Видео Аудио Медиа-статьи. Музей революции Александра Архангельского, или история об одном эксперименте Редакция портала "Православие и мир" , Александр Архангельский 13 сентября г.

Поколение двух мозолей Как отметил на презентации книги автор, мы — поколение двух мозолей — у нас есть мозоль на безымянном пальце — от шариковой ручки, ее ничем не вывести, но есть и мозоль на запястье — от мыши. Не бумажная Осязание и обоняние протестуют — на презентации и не пошуршать новенькой книгой — вроде и не презентация… Но Архангельский не согласен — даже дарственную компенсировал — во всех электронных копиях первая страница — с уже готовым автографом: К пиратам Впервые автор официально обратился к пиратам, предложив им джентльменское соглашение: Придется сдвигать на четвертый.

На законный вопрос, почему, золовка ответила кратко: Сначала в церковь, а оттуда сразу едем к нам, я позову соседку, вместе приготовим… В итоге они сторговались: Отец Борис смутился, как если бы его застали в неподобном виде: И, на миг запнувшись, подытожил: Итак, какой у нас завтра сценарий? Теодор внимательно прослушал лекцию, в нужных местах покивал, в конце попросил:

Письмо императора Александра I графу П.А. Толстому по поводу оставления кн. Кутузовым Москвы С.А. Бе

Попов из истории г. Александр упоминание имени, фамилии Письма Письмо Московская область 3 сентября Москва. Интересные новости Важные темы Обзоры сервисов Pandia. Основной портал - "Москва" А. Зеленые насаждения в г. Основные порталы, построенные редакторами. Каталог авторов частные аккаунты. Все права защищены Мнение редакции может не совпадать с мнениями авторов. Мы признательны за найденные неточности в материалах, опечатки, некорректное отображение элементов на странице - отправляйте на support pandia.

Основной портал - "Москва". О проекте Справка О проекте Сообщить о нарушении Форма обратной связи. Авторам Открыть сайт Войти Пожаловаться. Архивы Все категории Архивные категории Все статьи Фотоархивы. Лента обновлений Педагогические программы. Тот берется за безнадежное дело больше для того, чтобы Стив Джобс и я: Двум Стивам было приятно думать, что их хобби превратится в бизнес и позволит им подзаработать на пиццу.

Но это решение оказалось поворотным для истории Вести за собой людей, вдохновляя их на создание высокоэффективной организации. Можно ли добиться этого? Кен Бланшар и его коллеги не один десяток лет помогают просто хорошим компаниям становиться великими и — что важно — Стив Джобс В основу этой биографии легли беседы с самим Стивом Джобсом, а также с его родственниками, друзьями, врагами, соперниками и коллегами.

Джобс никак не контролировал автора. Он откровенно отвечал на все вопросы и ждал такой же честности от остальных. Сейчас эта идея важна как никогда: Эффективная модель бизнеса в Интернете Крис Андерсон — главный редактор журнала Wired первым обратил внимание на интересное явление, которое стало наблюдаться с развитием Интернета.

Даже самые престижные бизнес-школы, вроде Гарвардской или Уортонской, предлагают устаревшие, шаблонные про-граммы, которые научат вас скорее мастерству Письмо императора Александра I графу П. Толстому по поводу оставления кн. Кутузовым Москвы 8 сентября г. Если вам нужна, какая-либо книга, что вы делаете? Идете в библиотеку или же в книжный магазин. Первый вариант отнимает массу времени, и он не очень удобен тем, что не все книги дают с собой на дом, и читать их приходится в специально отведенных залах библиотеки.

Книжные магазины, это удовольствие не из дешевых. Стоимость книги например энциклопедии составит не менее 20 долларов в не зависимости от того в каком городе или стране вы проживаете. Наиболее удобным вариантом поисках информации и книг в частности является интернет. Именно онлайн книги вы можете скачать в нашей библиотеке. Тут все зависит только от ваших предпочтений. Книги из интернета можно скачать, после чего распечатать или же читать непосредственно сидя за своим компьютером.

Читать онлайн книги практически на всех интернет ресурсах можно бесплатно. Согласитесь, это не только удобно, но и значительно экономит семейный или личный бюджет. С появлением интернета наша жизнь стала легче, мы не теряем время на походы в библиотеки, потому что полный перечень литературы можно найти в сети.

Бесплатных интернет библиотек, как уже было отмечено выше, сотни. Каждый найдет то, что ему хочется или нужно читать именно сейчас. Зачастую мы читаем книги, лежа в кровати, это удобно, особенно вечером. Для этого разработаны электронные книги, в памяти которых можно сохранить от различных литературных произведений в самых разнообразных форматах: Теперь вам больше не нужно хранить десятки, а то и сотни книг в своем доме.

Все они могут быть собраны в удобном электронном планшете, который поместится в любую сумку и станет шикарным и стильным аксессуаром для каждого человека в не зависимости от возраста и финансового положения.

Если вы хотите заменить все литературные произведения, имеющиеся в электронной книге, то это не отнимет у вас много времени.

Бонапарт Александр Дюма

И именно то, что мы видим, так как почти всегда история, настоящая ханжа, показывает нам героев, задрапированных в церемониальные одежды, и вечно стыдится дать нам увидеть их в повседневной простоте.

Мы постараемся, используя некоторые заметки лакеев названных героев, заполнить пробел, оставленный историками. Нам гораздо больше нравится статуя, которую можно осмотреть со всех сторон, чем барельеф, у которого отдельные части проглядывают из сплошной стены. Пятнадцатого августа года в Аяччо родился ребенок, получивший от родителей фамилию Бонапарт, а от неба имя Наполеон. Первые дни его юности протекали среди того лихорадочного возбуждения, что неизбежно следует за революциями. Корсика, на протяжении полувека мечтавшая о независимости, оказалась наполовину завоеванной, наполовину проданной, и, едва освободившись от генуэзского рабства, тут же попала под пяту Франции.

Паоли, побежденный при Понте-Нуово, отправился с братом и племянниками искать прибежища в Англии. Новорожденный был обожжен первым глотком воздуха, горячего от гражданских распрей, а колокол, возвестивший о его крещении, звучал набатом.

Карл де Бонапарт, его отец, и Легация Рамолино, его мать, принадлежали к роду патрициев и были уроженцы очаровательной деревушки Сан-Миниато, возвышающейся над Флоренцией. Они были друзьями Паоли, однако оставили его партию и подчинились французскому влиянию.

А потому им было нетрудно добиться у мсье де Марбефа, возвратившегося губернатором острова, где десять лет назад он воевал в качестве генерала, протекции для юного Наполеона. По этой протекции он поступил в военную школу замка Бриенн. И некоторое время спустя мсье Бертон, помощник директора, вносит в свои регистры следующую запись:. Новоприбывший был корсиканцем, то есть выходцем из страны, которая вплоть до наших дней воюет по инерции с цивилизацией с такой силой, что сохранила свой собственный характер, несмотря на потерю независимости.

Он говорил только на местном наречии своего родного острова. Лицо его было смуглым, как у средиземноморца, а взгляд темен и пронзителен, как у горца. Этого оказалось более чем достаточно, чтобы возбудить любопытство его товарищей и увеличить его природную замкнутость, ибо детское любопытство насмешливо и не знает жалости. Профессор Дюпюи сжалился над бедным изгоем и стал давать ему отдельно уроки французского языка.

Спустя три месяца он настолько преуспел в нем, что был готов приступить к изучению латыни. Но с первых же занятий он почувствовал оставшуюся навсегда неприязнь к мертвым языкам. В то же время сразу же был виден его талант к математике. В результате чего появилась договоренность, так часто встречающаяся в школах, по которой он решал задачи для своих товарищей, а они делали переводы, о которых он не хотел слышать. Но некоторое отчуждение и нежелание доверять кому бы то ни было свои идеи создало между ним и его приятелями нечто вроде барьера, который так до конца и не исчез.

Эти первые впечатления, оставив в его душе печальную память, отдававшую злобой, породили ту раннюю мизантропию, которая заставляла его искать развлечения наедине. В этом кое-кто хотел видеть пророческие мечты зарождающегося гения.

К тому же некоторые обстоятельства, которые в жизни любого другого остались бы незамеченными, дают некоторые основания для рассказов тем, кто желал бы добавить необычайное детство к будущей чудесной зрелости. Процитируем два из них. Одним из самых привычных развлечений молодого Бонапарта было посещение маленького зеленого сада, окруженного изгородью, куда он обычно удалялся в часы отдыха.

Однажды один из его товарищей, заинтересовавшись, что он делает там один, взобрался на ограду и увидел, как его приятель расставляет в воинском порядке груду камней, причем величина каждого камня определяла его звание. Бонапарт обернулся на шум и, увидев, что он раскрыт, приказал школьнику спуститься. Но тот, вместо того чтобы подчиниться, высмеял юного стратега. Тогда не расположенный к шуткам Бонапарт схватил самый большой булыжник и бросил его в насмешника, от чего тот и свалился, довольно опасно раненный.

Двадцать пять лет спустя, а именно в момент наивысшего взлета, Наполеону доложили, что некто, называющий себя его школьным товарищем, просит с ним поговорить. Не раз уже интриганы пользовались подобным предлогом, чтобы встретиться с ним, и бывший ученик Бриенна приказал ординарцу узнать имя соученика, которое, когда ему сообщили, не вызвало у Наполеона никаких воспоминаний.

Вернувшись, он сказал, что проситель вместо ответа показал ему шрам на лбу. Бонапарт против своей воли был вынужден отказаться от посещений сада и проводить часы среди шумных и непривычных развлечений своих товарищей. И тут он предлагает построить из снега нечто вроде городских укреплений, которые одни будут атаковать, другие защищать. Рассвет карьеры Бонапарта наступает в двадцать четыре года, когда он становится бригадным генералом.

Следующие годы — годы восхождения новой военной и политической звезды. Триумфальные победы его армии меняют карту Европы, одна за другой страны склоняют головы перед французским лидером. Но только не Россия. Чаяния о мировом господстве рушатся в тяжелых условиях русской зимы, удача оставляет Наполеона, впереди — поражение под Ватерлоо и ссылка на далекий остров Святой Елены.

Дюма прослеживает жизненный путь Наполеона между двумя островами — Корсикой и Святой Елены: Как и все поговорки, эта, пользующаяся громадной популярностью, имеет как правдивую, так и фальшивую сторону. Посмотрим на личные привычки человека. Постараемся рассмотреть величие через простоту, поэзию сквозь прозу, идеал сквозь реальность. Возможно, великий человек возвеличится еще больше. Реальность, на наш взгляд, не могила, поглощающая человека, а пьедестал, на котором возвысится его памятник.

И именно то, что мы видим, так как почти всегда история, настоящая ханжа, показывает нам героев, задрапированных в церемониальные одежды, и вечно стыдится дать нам увидеть их в повседневной простоте. Мы постараемся, используя некоторые заметки лакеев названных героев, заполнить пробел, оставленный историками.

Нам гораздо больше нравится статуя, которую можно осмотреть со всех сторон, чем барельеф, у которого отдельные части проглядывают из сплошной стены. Пятнадцатого августа года в Аяччо родился ребенок, получивший от родителей фамилию Бонапарт, а от неба имя Наполеон. Первые дни его юности протекали среди того лихорадочного возбуждения, что неизбежно следует за революциями.

Корсика, на протяжении полувека мечтавшая о независимости, оказалась наполовину завоеванной, наполовину проданной, и, едва освободившись от генуэзского рабства, тут же попала под пяту Франции. Паоли, побежденный при Понте-Нуово, отправился с братом и племянниками искать прибежища в Англии. Новорожденный был обожжен первым глотком воздуха, горячего от гражданских распрей, а колокол, возвестивший о его крещении, звучал набатом.

Карл де Бонапарт, его отец, и Легация Рамолино, его мать, принадлежали к роду патрициев и были уроженцы очаровательной деревушки Сан-Миниато, возвышающейся над Флоренцией. Они были друзьями Паоли, однако оставили его партию и подчинились французскому влиянию. А потому им было нетрудно добиться у мсье де Марбефа, возвратившегося губернатором острова, где десять лет назад он воевал в качестве генерала, протекции для юного Наполеона.

По этой протекции он поступил в военную школу замка Бриенн. И некоторое время спустя мсье Бертон, помощник директора, вносит в свои регистры следующую запись:. Новоприбывший был корсиканцем, то есть выходцем из страны, которая вплоть до наших дней воюет по инерции с цивилизацией с такой силой, что сохранила свой собственный характер, несмотря на потерю независимости. Он говорил только на местном наречии своего родного острова.

Лицо его было смуглым, как у средиземноморца, а взгляд темен и пронзителен, как у горца. Этого оказалось более чем достаточно, чтобы возбудить любопытство его товарищей и увеличить его природную замкнутость, ибо детское любопытство насмешливо и не знает жалости.

Профессор Дюпюи сжалился над бедным изгоем и стал давать ему отдельно уроки французского языка.

1 2 3 4 5 6 7 8 9

©  2018 Украинское реестровое казачество (организация) Джесси Рассел. Built using WordPress and the Materialis Theme